Многие из них были незакончены, их головы раскачивались как распухшие поганки при сильном ветре. Армия Тряпичных Энн из ада, лица вылеплены из папье-маше, но ухмылялись и двигались, как живая плоть. Чучела, сделанные из потрескавшейся древесины и сухой гнили, пугала с трубчатыми ногами и ветвями деревьев вместо рук. У одних не хватало конечностей, а у других – голов. Один из них был не более чем ходячим каркасом, другой – треснувшая безволосая голова, соединённая с ногами одним лишь столбом позвоночника.
Они звали её по имени, нашёптывали его, казалось, им нравилось его звучание: ""Рамона, Рамона, Рамона, Рамона"", - их песня набирала громкость и интенсивность, пока не превращалась в пронзительную какофонию: ""Рамона, Рамона, Рамона, Рамона, Рамона .
.. ”"
"Рамона не смогла больше выносить этого и выплеснула свой ужас в высокий, скулящий крик. Она отшатнулась от кукол, спотыкаясь о собственные ноги, посеребренные бледным лунным светом.
Они приближались, хотели добраться до неё.
Один из них бросил свою голову.
Она покатилась, как мяч, оранжевые пряди рассыпались по цементу. Голова остановилась и посмотрела прямо на Рамону пустыми глазницами, которые ничего не видели. Пасть открылась и раздался крик, пародия на её собственный, поднимаясь всё выше с каждым пронзительным воплем.
Рамона, как никогда близкая к безумию, упала на колени, её кожа покрылась мурашками, а разум засосало в какую-то чёрную пропасть детского ужаса. Последняя разумная взрослая мысль прорвалась сквозь неё как путеводный маяк, и она закричала: ""Я НЕ ВЕРЮ В ВАС! ВЫ НЕ НАСТОЯЩИЕ! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ВЫ НЕ НАСТОЯЩИЕ!”
Но они продолжали приближаться.
Она знала, что есть лишь один выход. Есть только один способ разрушить чары безумия. Инстинкт предостерегал её от этого, но разум требовал этого, потому что если она не будет бороться с ними здесь и сейчас, не подавит эту галлюцинацию, то она никогда, никогда не прекратится, пока не сведёт её с ума.
С криком ярости она бросилась на них, прыгнув прямо в их толпу, и почувствовала, как их холодные маленькие пальчики царапают её лицо, а рты впиваются в её руки, но это не замедлило её.
Она отбивалась, царапалась, лягалась, сбивала их с ног.
Улица была усеяна кукольными частями - головами и руками, туловищами, ногами и кистями, спутанными веревками и шестерёнками... внутренностями этих существ. Она знала, что била их не так сильно. Не настолько сильно, чтобы разнести их на части.
Но они и так были разломаны.
