Кукушонок

– Трудно сказать… В общем, сейчас мы знаем не больше, чем сегодня утром. Журналисты не дают покоя. На завтра назначена пресс-конференция, но мне нечего им дать.

– Разве не Мельберг обычно этим занимается?

– Это-то и есть самое странное. Мельберг весь день просидел в своем кабинете, а потом ушел домой, и мы ничего не заметили. Паула выглядит совершенно опустошенной. Похоже, что-то случилось, но я не хочу форсировать события. У меня и без того забот хватает.

Эрика погладила мужа по щеке и взяла за руку.

– Выпей травяного чая, – сказала она.

 – Это ромашка, чтобы лучше спать.

Патрик сделал глоток и повернулся к ней. В свете стеариновых свечей светлые волосы Эрики сияли.

Эрика вдруг забеспокоилась:

– Я решила съездить в Стокгольм на пару дней.

– Кристина присмотрит за детьми, я с ней уже договорилась. Так что не думай об этом. Я хочу больше разузнать о Лоле и… расспросить кое-кого насчет клуба «Бланш».

– Знаю, что ты не любишь, когда я играю в следователя, но чем это может повредить? Твое расследование – это твое расследование, я в него никоим образом не вмешиваюсь.

И согласись, что то, о чем рассказала Вивиан, может иметь значение и для тебя тоже.

– История женщины-транссексуала, ты имеешь в виду?

– Я буду осторожна и в высшей степени дипломатична. А также тактична и сдержанна. Я буду именно такой, какой, по твоему мнению, не могу быть.

Эрика широко улыбнулась мужу.

– Не подлизывайся, – строго заметил он.

– Ты еще не знаешь, как я умею подлизываться… – Эрика обняла Патрика, но потом вдруг отдернула руки.

 – Если ты не устал, конечно.

Патрик привлек ее к себе:

– Я никогда не устаю настолько.

Патрик поцеловал ее. Сегодня вечером он более чем обычно нуждался в ее обществе.

Пока была жива Сесилия, детьми занималась в основном она. Петер работал допоздна и редко когда возвращался домой до того, как мальчики ложились в кровати. Даже на выходных Сесилия одна гуляла с детьми в парке, водила их в Технический музей или на Юнибакен.

Все изменилось с ее смертью, включая жизненные приоритеты Петера.

Сверхурочные, сверхприбыль, погоня за успехом – все сразу потеряло смысл. Остались только мальчики.

Рассказать им, что случилось с мамой, было самым трудным, что когда-либо приходилось делать Петеру в жизни. Двухлетний Вильям был слишком мал, но пятилетний Макс все понял. И ревел, как раненое животное, – первобытный крик горя.

Посоветовавшись с психологами, Петер привел сыновей в больницу проститься с Сесилией.