Тебе баварцев на броде встречать, а мне баб с детишками в леса уводить.
Ворота крепости затворились за ними на долгие месяцы. А в городе продолжалась деловитая суета, которой командовал ковыляющий на искалеченной ноге Деметрий. Он лично пересчитал каждый мешок с зерном, каждую рыбину и каждую кадушку с салом и соленым мясом. Он, казалось, обнюхал каждую стрелу и копье, дернул не по разу каждый ремень и проверил запасы жил на тетиву.
— Мой герцог, — подошел он через пару дней. — Я воевал двадцать лет, и признаюсь честно, я еще никогда не видел, чтобы город был настолько готов к осаде.
А о таком и мечтать не мог, — и он показал пальцем на небольшой домик с дощатой дверью, в которой было вырезано кокетливое сердечко. Их было два десятка по всему городку.
— Так ведь жара на улице, — непонимающе посмотрел на него князь. — Мы же тут от поноса передохнем быстрее, чем от баварских копий. И проследи, чтобы никто воду не пил прямо из колодца. Только после кипячения.
— Такого я даже в армии императора не встречал, — честно признался тагматарх. — О старых временах остались только легенды. Про воду с уксусом, про воинские лагеря, где палатки стояли по ниточке… Да, дьявол меня возьми, у вас же тут именно так дома стоят! Я только сейчас понял, что меня беспокоит, — он смотрел на Само с суеверным ужасом. — Я сражался вместе со склавинами плечом к плечу, я сражался против склавинов, но я никогда не видел ничего подобного. И даже не слышал о таком.
Они же гадят там, где едят. Герцог, вы кто?
— Я — князь Самослав, — просто ответил князь. — И нас с тобой ждут великие дела, Деметрий.
— Не сомневаюсь, — буркнул отставной тагматарх. — Есть еще кое-что… Не знаю, важно ли это…
— Говори, — кивнул Само.
— Рыба, которую вы едите…, -замялся воин. — Мне кажется, она тухлая.
— Привыкнешь, — махнул рукой князь. — Вот лук и чеснок вырастим, и ешь вприкуску. Всю вонь напрочь отобьет. Это ты нашу рыбу раньше не ел, когда соли не было.
Тогда она и впрямь тухлая была.
* * *Гарибальд второй смотрел на небольшую, аккуратно построенную крепость, что стояла перед ним на пригорке. Его сердце царапало неприятное предчувствие. Уж слишком все было красиво. Ни предместья из убогих лачуг, ни привычного беспорядка. На стенах стоит караул, который не стал суматошно бегать и орать, а продолжил свою службу, как ни в чем ни бывало. Их тут ждали, и это было скверно.
