С орионцами тоже было трудно. Ненароком коснешься их плечом, заденешь — и сразу же получишь в ответ, потому что они любое прикосновение от «чужака» воспринимали как нападение и отвечали мгновенно.
Апранцев на нашем факультете было крайне мало — по пальцам можно пересчитать. И если поначалу я хорошо с ними общалась, то, чем больше проходило времени, тем яснее они давали понять, что компания у них закрытая и сугубо апранская.
Лирианцев в Военной академии не училось вовсе, как и веганцев. Первые отрицали любую агрессию, а вторые попросту не могли сдать тесты на поступление — не достаточно еще были развиты.
Так что среди разведчиков я была почти единственной землянкой, и страдала от того, что подходящих мне приятелей не нашлось.
Я обещала Кеше, что не буду себя мучить, но в итоге все к тому и свелось. Я лезла из кожи, чтобы получить привилегии на зачетах и экзаменах, и это сработало. Зачетов в итоге я не сдавала вообще (если не считать физической подготовки), потому что получила их автоматами, а с экзаменами не было никаких сложностей.
Я так хорошо знала материал, и излагала его так ясно и понятно, что этому могли позавидовать и андроиды.
Каждый вечер, заваливаясь в почти неадекватном состоянии спать, я говорила себе «Завтра я отдохну». И, конечно же, не отдыхала. Находились какие-то дела, пробелы в знаниях, и я продолжала «совершенствоваться».
Правоведение и центаврианский — самые сложные для меня дисциплины, я сдала хорошо, но экзамены прошли, как в тумане. Остался только один экзамен — по расам.
В тот день меня с утра подташнивало и вело из стороны в сторону; чтобы никто этого не заметил, я больше отсиживалась да пила воду. Все нервничали, и на мой странный вид внимания ни преподаватели, ни однокурсники не обращали.
Лохму не доверял всяким системам проверки, и, как истинный лирианец, экзаменовал в форме дружеской беседы, окутывая заботой и участием, как теплым одеялом. Я пропустила вперед оставшихся курсантов, чтобы напоследок освежить в памяти некоторые темы, поэтому сдавать экзамен в кабинет вошла последней.
Я зашла и поприветствовала преподавателя. Профессору Лохму было несколько сотен лет, и о возрасте его говорили только радужки, налившиеся фиолетовым пигментом, фиалковым цветом мудрости и знаний. Почему-то именно в тот день его глаза показались мне необычайно яркими, и я даже потеряла на какое-то время концентрацию.
Лохму улыбнулся и предложил сесть.
… Я тоже хотела улыбнуться, но лицо онемело.
