Зато у Лиса голос прорезался:
– Две девки, старуха да припадочный – хорошо войско!
– А меня не считаешь? – приободренный возможностью вызволить Чужака, спросил Медведь.
– И меня.
Стрыя я и впрямь не считал, уж больно лихо он противился всем нашим планам. Я удивленно вскинул голову.
– А что, – огрызнулся он, заметив мое недоумение, – прикажешь брата с сестрой на такое дело одних отпускать?
– Да нет, – мне не хотелось ссориться. – Пара лишних рук нам не помешает.
– И на том спасибо, – кузнец повернулся к горбунье, – говори Неулыба место.
– Не спеши, – она встала, принялась вытаскивать из-под полока плотно увязанные тряпицами горшочки. – Дам я вам снадобья, от которого сил прибавится да сон вещий придет. Во сне каждый себя увидит и место, где ладья Княжья остановится. А покуда не мешали бы вы мне…
Беляна смекнула, молча вышла. За ней потянулись и остальные.
Богам наша затея не нравилась. Хмурилось небо, ни одна звезда не смотрела с высот.
А может, наоборот, скрылись, чтобы не выдать нас Меславову вещему оку случайным всполохом?
– Спел бы, Бегун?
– Нет.
Впервые на моей памяти отказался Бегун петь. Плохо дело, когда даже такому, как он, песня на уста нейдет.
Плескалась за ольховником Мутная, и померещился мне за черными руками кустов гладкий бок Меславовой ладьи. Страх пробрался в душу. Я настоящую ладью лишь издали видел, а уж как лезть на нее да еще при этом драться и вовсе не знал.
Показалось затеянное нелепым, невозможным. Так и подмывало подняться, стряхнуть наваждение и очнуться от морока, невесть кем насланного.
– Никак заснули? – раздался грубый голос знахарки.
Вот и ушла ладья, даже всплеска на воде не оставила, а вместо нее – полянка, орешник да сгорбленные под гневным небом жалкие фигурки – все наше войско.
В избе пахло чем-то сладко-приторным. Булькало на приземистом столе зеленоватое варево.
Нависала над ним неуклюжая горбатая тень старухи. Словно в детских песнях о колдунье-ворожее, Весну пытавшейся сгубить.
– Пейте.
Запах от корца шел невыносимый, но еще невыносимее была мысль, что не сдюжим, бросим начатое на полпути.
Я зажмурился и выпил. Потек по горлу жидкий огонь, опалил душу. Веки пудовыми гирями потянуло вниз. Ноги предали, опустили на полок. Каким-то неведомым чутьем угадал в осевшем рядом теле Беляну.
