Егор буквально ворвался в мою спальню, хлопнув дверью так, что звуковая волна от удара завибрировала где-то глубоко внутри меня.
— Какого черта ты… — я испуганно застыла в глубине комнаты, а он, смотря звериным взглядом, двинулся на меня.
Егор остановился лишь тогда, когда я оказалась прижата спиной к стене, а его руки капканом подперли ее, окружив меня с двух сторон. Пару часов назад мне казалось, что, если увижу еще раз эти широкие плечи, услышу его голос, почувствую взгляд этих странных глаз, то точно смогу сойти с ума от одолевающей боли, но ошиблась.
Я смотрела на Егора и понимала, что в меня змеей заползает страх. От человека, которого я любила, исходила дикость, лицо скривилось в злобном оскале, а взгляд пробивал патронами ненависти.
— Пришел взглянуть в твое лживое личико, — жёстко произнес он.
От его слов у меня перехватило дыхание, а в глазах защипало знакомой болью. Мой рот приоткрылся от изумления, и я чувствовала, как начинают дрожать губы.
— Я доверял тебе, Кира. Блять, ты не имела никакого права распоряжаться данными из этого конверта, — покрасневшие разноцветные глаза сверкнули расширенными зрачками, прямо намекая, что были накачены они явно не только злостью.
В животе скрутился холодный тугой узел от осознания того, о чем говорит Егор. Я попыталась сохранить лицо, но уже ощущала, как огненным жаром пылают мои щеки, и как стыд удавкой сдавливает мне горло.
— Это ты мне говоришь о доверии? — едва слышно произнесла я. — Вчера слезливо вымаливал прощение за то, что оповещал весь белый свет, как спал со мной, а сегодня пытаешься рассказать о моих правах? Да ты еще более двуличный, чем предполагалось.
Егор озлобленно усмехнулся:"
"— Собственно, как и ты оказалась двуличной сукой. Мы идеальная пара, не правда ли?
Его слова вспыхнули под ребрами, доводя стук сердца до бешеных оборотов.
— Пошел вон, — я еле держалась на ногах.
Он был слишком близко. Слишком болезненно.
— Неприятно слушать? Но ты послушай. Я же слушал твой чес в машине, что это эгоизм на обидах, что это лишь способ выместить злобу.
Про то, что я должен сдержаться ради Дашки, и не мне решать быть этой правде или нет. А что ты сделала сама, Кир? — он наклонил голову набок, и снова вызывающе хмыкнул. — Теперь пойди послушай, как плачет Дашка, как орет на весь дом бабушка, называя мою мать потаскухой, а мой отец просто молчит. Может, это тебе покажется милым на слух?
— Убирайся, — каждое слово давалось уже с трудом, а к горлу подкатывал тошнотворный ком.
