Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце

Из «черного квадрата» Константин превратился в такого же снеговика, как и мы.

- Что-что я получу? – усмехается он вдруг. – Может, мне хватит на сегодня? – скептически сводит брови. И многозначительно кивает на свой испачканный костюм.

- Ватр-рушку от Вер-ры, - хором кричат девочки. Поднимаются на носочки и одновременно целуют отца в щеки. После такого пламенного приветствия у него лицо тоже в муке.

Набираю полные легкие воздуха, с трудом подавив очередной предательский чих, сцепляю руки перед собой в замок – и подаю голос, напоминая о себе.

- Константин Юрьевич, у нас тут случилась небольшая неприятность, - тараторю, пока он медленно скользит взглядом по покрытому мукой полу, будто оценивая ущерб, достигает моих ног и задерживается на припорошенных тапочках. – Не переживайте, я сейчас переодену детей и все уберу. Ужин будет готов… - мельком осмотрев заснеженную кухню, я шумно выдыхаю: - Нескоро.

Воскресенский отпускает дочек и поднимается, попутно изучая меня с ног до головы. Сканирует «пятнистый» фартук, впивается в мое лицо.

- Будь здорова, - тихо произносит он. - Уверена, что стоит продолжать готовить ужин, Вера? – хмыкает без тени улыбки на лице.

Невозмутимо достает платок из кармана, протягивает мне. Принимаю машинально, но не знаю, что мне с ним делать: с последствиями такого «взрыва на мукомольном заводе» он точно не справится.

- Извините, конечно, но я предупреждала, что никогда не работала няней, - не выдержав, говорю громче и смелее. Хочу вернуть платок, но Константин выставляет два пальца в знак протеста и отрицательно качает головой. - И что у меня ноль опыта общения с детьми, - смахиваю муку со щек. – Я буквально на мгновение отвернулась! Даже не уходила никуда. Всего лишь отвлеклась на продукты, - возмущенно зыркаю на девочек, а они виновато улыбаются.

- Мы помогали готовить, - лепечут в свое оправдание. – Извини, мама Вер-ра, - называют так, как им нравится. Скоро это войдет у них в привычку."

"Открываю рот, но язык не поворачивается ругать избалованных рыжуль. Отмахиваюсь платком, устало упираюсь бедрами в край стола и складываю руки на груди. Исподлобья смотрю на Воскресенского, молча ожидая приговора. Готовлюсь к худшему.

Но происходит что-то странное.