Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце

В обычной домашней одежде и с пылесосом в руках. Порываюсь забрать у него «орудие труда», но вновь спотыкаюсь об его уже привычный жест двумя пальцами.

- Вера, переоденься пока и приведи себя в порядок. Тут я сам. А завтра вызову уборщицу, чтобы начисто все отмыла. Не суетись, - отрывисто командует.

Делаю последнюю попытку возразить, но слова тонут в гуле пылесоса.

«Привести себя в порядок», как завещал мне Воскресенский, оказывается не так легко. С трудом вычесываю муку из спутанных кудрявых прядей, еще дольше вымываю волокна образовавшегося теста.

А из одежды и вовсе можно готовить пирог, поэтому все свои вещи просто сворачиваю в большой снежный ком. Наспех высушив волосы, убираю их в хвост.

- Вер-ра, ужи-ин, - из коридора доносится радостный вопль малышек. – Мы на кухне! – топот ножек отдаляется.

- Запеканка! – спохватившись, срываюсь с места.

Чуть не вылетаю из комнаты прямо в полотенце, но, дернув за ручку двери, вовремя останавливаюсь. Убираю ладонь, перемещая ее на слабый узел на груди.

- Разгуливать в чужом доме полуголой – не лучшая идея, - тихо отчитываю себя, прислушиваясь к звукам снаружи. На этаже тихо. Шустрые крошки уже сбежали к отцу.

Мысленно похоронив выпечку, наверняка сгоревшую и покрытую угольной крошкой вместо песочной, я возвращаюсь к сумкам, которые привез Воскресенский из моей квартиры. Хватаю первые попавшиеся вещи.

В джинсах и салатово-белой полосатой футболке спускаюсь вниз. И застываю на пороге кухни, где хозяйничают Воскресенские.

От «снежного» беспорядка почти не осталось следов.

Если присмотреться, то можно заметить светлые разводы на полу, но это такие мелочи о сравнению с тем, что было. Удивительно, каким чудом из килограммовой пачки получилось столько грязи. Но еще больше вопросов возникает при мысли о том, как быстро Константин отмыл обеих дочек, которые выглядели так, словно их с головой в мешок с мукой окунули. Он их переодел, причесал. Без раздражения и ругани. Я ни единого грубого слова не услышала, ни единого крика. Лишь детский смех и бархатный мужской голос, строгий, но не яростный. Воскресенский действовал спокойно, умело, размеренно, как будто все это в порядке вещей. Обычное дело для отца двух неугомонных солнышек."

"- Девочки, помогайте, - тепло произносит Константин, и я невольно съеживаюсь. Не могу привыкнуть к такому его тону. Мягкому, обволакивающему, без намека на ехидство или грубость. Словно в нем уживаются две разные личности, абсолютно противоположные.