Лапти

И назвал мне таких, что волос дыбом поднялся. Чего стоит один Митенька…

— Ужель его предлагал?

— Не только его, и на Лобачева намекал.

— Это чертовня! Кулацкую артель хочет.

— Кулаками он их не называет, а нежно эдак: «старательные»! Одним словом, — в отчаянье махнул Алексей рукой, — в этих переговорах мне не везет. Ни брата, ни Хромого не уговорил.

— И не надо… Не надо! — закричал Петька. — Хо, «старательные»! У нас многие так говорят. Нет слово «кулак», а «настоящий» или «старательный».

Из-за высокой стены ржи показалась подвода.

На телеге никого не было видно, хотя лошадь шла дорогой прямо, беспрестанно махала хвостом, взбрасывала головой. Скоро телега поравнялась с ними. На ней, уткнувшись лицом в траву, лежал и спал Афонька, батрак Лобачева.

— Тпру! — остановил Петька лошадь.

От толчка Афонька проснулся и, не открывая глаз, пробормотал:

— Но, но, чего стала!

— Тпру! — в самое ухо ему крикнул Петька. — Домой приехали, товарищ Всеработземлес!

Батрак, предполагая, что в самом деле приехали домой, приподнялся, испуганно осмотрелся.

— Эх, соня! — укорил его Петька. — Он тебе, хозяин, задаст, ежели узнает.

— Пошел ты с ним к жеребцу под хвост! — досадливо проговорил Афонька. — Курить ни у кого нет?

— Вот у Алексея проси.

Афонька посмотрел на Алексея, но попросить не посмел. Тогда Алексей сам достал пачку папирос, щелчком выбил одну и протянул. Бережно и неумело Афонька взял ее, закурил и расплылся в улыбке:

— Эх, какая пшенишная.

— Куда ездил? — спросил Петька.

— Какое-то заявленье, в узу.

Хозяин вчера строчил.

— Не ну, а так точно. С Нефедом они мозговали, да Митенька еще. Весь вечер писали. Хозяин очки надел. Истинный бог, как обезьяна.

— Заявленье ты не читал? — допытывался Петька.

— Как я его прочитаю, раз оно за печатями? Два их, пакета. Один землемеру Грачеву, тому прямо на квартиру отнес, а другой — узу под расписку. И расписка вот на конверте.

— Дай-ка, — схватил Петька.

Но на белом конверте, кроме чьей-то крючковатой подписи, ничего не было.

Вертя таинственный пакет и оглядывая его со всех сторон, Петька морщил лоб.

— Что же это такое было в нем?

Афонька жадно глотал дым, крутил головой.

— Так я думаю, на отруба мерекают. Об этом и речь у них всю ночь шла.

— На отруба? — вскинулся Петька, словно его пчела ужалила.

— Кодекс Митенька притащил, — спокойно и с усмешкой продолжал батрак. — О-ох, жу-улик мужик. Как есть аблакат. И вот вычитывает, вот разъясняет. О-ох, сухой!

— Ну, ну! — теребил Петька.