Лапти

На сиденье качался Афонька. Он оглядывался на загоны, со всеми здоровался и весело о чем-то кричал косцам.

Через некоторое время, когда подводы Лобачевых нырнули под уклон Каменного оврага, другой межой шел Семен Максимович. Шел не торопясь, на ходу, как бы играя, подшибал палкой красные головки татарника, часто останавливался возле загонов, где копошился народ, срывал колосья ржи, растирал на ладони и бросал на «зуб». Снимал свой тяжелый картуз с промасленной макушкой, низко раскланивался и, блестя куполом лысины, кричал: «Бог помочь!»

Широким, проездным межником, на котором по одну сторону трава была выбрита, а по другую — тянулась сухая мятлица, направился к загону Лукьяна.

Его тучную фигуру, ныряющую во ржи, первой заметила Маланья. Отбросив сноп, она подошла к мужу и, указав напротив солнца, произнесла:

— Ходит, — гляди-ка!

— Кто? — не понял Лукьян.

— Лобач по полям ходит. Ослеп, что ль?

— А и черт с ним! — отмахнулся Лукьян, круто прижимая сноп левой коленкой.

— Сюда вишь прется, — продолжала Маланья.

 — Сейчас вроде на смех будет говорить.

— А ты брось, — озлился Лукьян. — Вяжи вон лучше. Хлынет дождь, прорастет.

И оба снова принялись вязать снопы, кладя готовые охапки скошенной ржи на расстеленные внучатами свясла.

Семен Максимович нарочно не поехал на подводах. Решил «проветриться» пешком к своему загону, а по дороге кстати поглядеть, как работают артельщики. Поровнявшись с Лукьяном, остановился, долго глядел на удаляющуюся жнейку, потом сошел на жнивье, зачем-то потрогал снопы, как бы проверяя, крепко ли связаны, и ласковым голосом спросил:

— Идут дела-то, Лукаша? Ась? Жнейкой машете?

— Машем, как вишь, — развел руками Лукьян.

— Что ж, — вздохнул Лобачев, — машите, машите!

Подумав и как бы вспомнив что-то, оживился:

— Да, забыл я. Вот оно што, Лукьян… Стигнеич, — назвал по отчеству, — это ничего, машете вы, а как рожь-то, снопами аль зерном?..

Дядя Лукьян смутился, покраснел, проглотил слюну и изменившимся голосом переспросил:

— Да о чем? — усмехнулся Лобачев.

 — Все о том же. Хоша договора в совете у нас с тобой и нет, зато, чай, крест на груди есть.

— Испольну? — догадался Лукьян.

— Какую же? Вот она небось испольна-то. Косите ее. О-ох, вижу, забыл.

Маланья, чутко вслушиваясь в разговор, наотмашь отбросила тяжелый сноп, нарукавниками вытерла потное лицо и, ковырнув жнивье лаптем, протрещала:

— Этой испольной тебе не видать, как толстого своего затылка.

Лобачев даже и не повернулся в ее сторону.