Лапти

«Нет, надо самой все узнать… Неужто и вправду он… Что я тогда делать буду?»

В воскресенье, еще до звона к утрене, Прасковья напекла сдобных лепешек, завязала их в узелок, натискала в горшок нетопленого масла, в другой наложила свежего творогу с густой сметаной, «закалила» два десятка яиц и собралась идти в город.

Петьке с Аксюткой наказывала:

С двумя узлами вышла межой на гумна, а с гумен тронулась дорогой, по ржаному полю.

Бурая зацветающая рожь тихо шелестела колосьями и клонилась от утреннего свежего ветерка; вдали ярко освещенные только что показавшимся солнцем виднелись яровые.

Овсы хотя были зеленые, но уже кое-где выбросили ранние метелки, а проса широкими перьями лезли вверх и глушили собою березку, молочай, осот.

— Проса гожи! — невольно проговорила Прасковья. — Каши нынешний год много будет.

Из-под ног вспорхнула перепелка, за ней пулей взвился жаворонок и запел.

Донесся звон колокола. Медные перегуды плавали по полям, густо дрожали в воздухе и далеко замирали в синеющих далях.

А вот степь, которую сегодня будут делить, вот и лес.

Дубровки. Столетние дерева покойны… Лишь изредка встряхивали они своими косматыми вершинами. На опушке леса трава мягкая, словно ковер, и запах от нее приторный, дурманящий.

Где-то на ближнем дереве глухо ухнула кукушка. Прасковья, радуясь и этому свежему утру, и бодрости своей, и тому, что она идет к мужу, звонко крикнула:

— Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?

По лесу гулко перелилось, удаляясь:

Помнила она: придут, бывало, сюда с гармошкой, заберутся в самую глушь к роднику в овраге и сидят.

А вверху над ними — круча, а на самой круче — пустующая сторожка с зияющими отверстиями окон.

Потом хороводом выйдут на поляну. Зальется двухрядка, раздастся звонкая песнь, поплывет по обрыву, по долине, усеянной цветами, и потонет где-то на окраине леса. В луга тронутся. И луга, пышные, нарядные, будто поют с ними вместе. Вот покорно склонили головки синие колокольчики, вот качается ковыль и трясет серебристой бородой, а вот задорно играет ветерок в белых кудряшках пахучей кашицы.

«Что это я, дура, с ума сошла аль маленькая? Торопиться надо… Вряд к вечеру дойти. Ведь сорок верст».

Дарьины слова вспомнила: «Зри в три».

«Сплетни одни… Мой — не такой…»

На перекрестке Прасковью нагнала подвода.

— Эй, Пашка, аль в город?

— Гостинцы, что ль, в узлах-то несешь?

— Подкорми, подкорми его… Чего ж, садись, подвезу!

Дядя Егор остановил лошадь. Прасковья села.

— Ты сам-то аль на базар? — спросила Прасковья.