Лапти

Ваську задержал милиционер, что-то внушая ему, но тот продолжал кричать:

— Я беспартейный! Мне можно.

Кузнецов кое-как успокоили.

Алексей подозвал Евстигнея и указал ему место возле стола.

— Рассказывай всему народу, какой ты вред делал. Один вред известен: зимой бросился тащить сбрую, увел жеребца, второй вред — подговорил баб закопать силосные ямы. Что еще делал, сам говори. А не скажешь — я за Илью не ручаюсь.

— Кому говорить-то? — с дрожью в голосе спросил Евстигней.

— Кому вредил, тому и кайся.

Евстигней передохнул, ощупал ухо.

Лицо его, окаймленное рыжей бородой, было красно. Посмотрел он в грозные глаза собравшихся здесь людей и ни слова не мог вымолвить.

— Язык, что ль, прикусил! — крикнули ему.

Собравшись с духом, выпалил:

— Прутья втыкала дочь моя Степанида.

— Она ведь колхозница?!

— А я на поля ваши и глаз не показывал.

— Сама дочь надумала или кто подговорил ее? — спросил Алексей.

— Сейчас… вспомню… Да, да… что-то сказал я, а что… да. Я говорю ей… А-эх! — и, отчаянно взмахнув рукой, пятясь, он пошел вглубь сцены.

В зале все еще чувствовался острый запах сгоревшего фосфора.

На пороге амбара, неподалеку от церкви, сидел парень с вилами в руках. Сидел он, как ему казалось, уже долго, и его томила дрема. Но помнил наказ милиционера — не спать, никуда не отходить и никого близко не подпускать.

К амбару подошел гурт чьих-то овец. Парень далеко отогнал их. Затем прибрела пестрая телка, и ее отогнал. И опять боролся с дремотой. Парня послали как раз в то время, когда он пришел с улицы и собирался лечь спать.

Вспоминая теперь о постели, он клевал носом, но тут же вздрагивал и снова принимался курить.

Летние ночи коротки. На востоке чуть-чуть бледнела полоска рассвета. Уже пели в который раз петухи. Дул изредка ветерок. От крыши амбара к церкви косым полетом мелькнула тень летучей мыши. Бледно светили звезды, а из четвертого общества все еще доносились звуки гармошки и песни.

«Это Мишка», — подумал парень и зевнул.

В амбаре было тихо. Митенька и Лобачев, которые все о чем-то спорили, теперь, наверное, уснули.

«Не забыл ли милиционер сменить меня?» — подумал парень и принялся ковырять вилами землю. Вилы, взятые «на всякий случай», казались ему необычайно тяжелыми.

«Брошу и уйду, — вдруг решил он, снова преодолевая дремоту. — Что я, нанялся им? И тятька тоже. Шел бы сам, если наш черед по караулу. Брошу вот…»

«Брось, брось, — пронеслось у него в голове, — милиционер тебе бросит. Сам сядешь в амбар».