Лапти

Изредка посматривал на часы, и ему казалось, что стрелки стоят на одном и том же месте. И уже хотелось уехать поскорее, чтобы покончить с этим тягостным состоянием.

К Дарье подошла жена Кузьмы. До этого она относилась к ней почти враждебно. Встречаясь где-нибудь, никогда первая не здоровалась. А сейчас, видимо, проснулось в ней что-то родственное, и вот подошла. И хотя говорила мало, но смотрела на Дарью со слезами на глазах.

Старик Матвей, совсем уже оглохший, плакал на крыльце. Алексей несколько раз утешал его, но он одно твердил:

— Умру я, Алеша, умру, сынок, и больше тебя не увижу.

Алексей посмотрел на часы. Пора уезжать.

— Ну, — нарочно весело крикнул, — давайте простимся! Не поминайте нас лихом!

Началось прощание. Длилось оно долго-долго, а народ все подходил и подходил, и каждому Алексей говорил слово. Улыбался, шутил, хлопал по плечу. Какая-то баба вдруг всхлипнула, кто-то коротко крикнул: «Эх, ребята!» Расцеловался с отцом, пожал руку снохе. А Кузьма еще больше засуетился и, хотя все уже было несколько раз проверено, прощупано, опять принялся подправлять то чересседельник, то осматривать чекушки, трогать гужи.

— Прощай, Паша, — подал Алексей руку Сорокиной.

И вышло у них как-то неожиданно: они расцеловались. — Работай, Паша. Ты способная, справишься. Главное, смелее. В райком наведывайся.

Прасковья скрепя сердце улыбнулась.

— Как-нибудь, Алеша, свыкнусь. Ведь не я первая.

Потом с Прасковьей прощалась Дарья. И когда они обнялись, у многих, глядя на них, слезы навернулись на глаза.

Петька крепко жал Алексею руку.

— Обязательно мне пиши, — наказывал он.

— Напишу, Петя, напишу.

Наташку увидел Алексей — и ей подал руку:

— Ну, молодая сорока, до свиданья! Люби Петьку да поглядывай за ним. Парень аховый.

— Уж ты скажешь, — засмеялась Наташка.

С Бурдиным при прощании почти не нашли слов.

— Стало быть, так? — не то спросил, не то вздохнул Алексей.

— Да, конечно, — ответил ему Бурдин. — Все в порядке.

Кому не успел руку подать, только помахал фуражкой.

Тронулись. Следом двинулась толпа. Впереди, оглядываясь на них, бежали ребятишки.

— Рысью, — шепнул Алексей Кузьме, — тяжело что-то.

Телега загремела, из-под колес полетела пыль. Народ уже отставал. Алексей все махал фуражкой, прощаясь то со встречными, то с мужиками и бабами, стоявшими возле изб.

Прасковья неотрывно смотрела в конец села, куда скрылась подвода. Сердце ее учащенно билось, а в глазах стоял туман.