Лапти

Вот и сейчас: Петька спит и совсем не видит, как тоскливое лицо матери уставилось на пол и как по щекам медленно сползают крупные слезы, падая на сковородник, лежащий у нее на коленях. Задумалась Петькина мать и совсем забыла, что в печке давным-давно сгорели два блина и на сковородах вместо них лежали черные, с приподнятыми краями, ноздреватые угли, на которых горели куски свалившегося кизяка.

Спохватилась, провела рукой по лицу и быстро выдвинула сковороды. Сбросила сгоревшие блины в шайку, протерла сковороды, подмазала их, налила теста и, шипящие, сунула в печь.

Когда напекла порядочную стопку, разбудила Петьку.

— Умывайся, садись и ешь, пока горячие.

Не успел Петька сесть за стол, как отворилась дверь и в избу, запыхавшись, вбежал Ефимка.

Только сел, — улыбнулся ему Петька. — А ты раздевайся скорее и садись со мной.

Ефимка разделся, покосился в сторону Прасковьи. Усмехнувшись, нагнулся к Петьке и тихо о чем-то начал ему нашептывать. Петька подмигнул Ефимке, посмотрел на мать, которая, догадавшись, теперь тоже косилась на них.

— Вы что? — спросила Прасковья.

— Уж я чую, глядите! — погрозилась она.

Ефимка подошел к ней, похлопал по плечу и весело сказал:

— Э-эх, тетка Прасковья, золотце ты наше. Ты чуять-то чуй, да только дай нам чайные чашки.

Прасковья пристально посмотрела на них и укоризненно закачала головой.

— Дьяволы вы, дьяволы и есть… Скажите спасибо, что Фомина уехала. Она бы вас пробрала за это. Ну, уж возьмите вон на полке.

Ефимка достал чашки, вытер их полотенцем, зачем-то подул в каждую, потом поставил на стол. Подошел к своей шубе и вынул из кармана бутылку перегону. Прасковья подала стопку горячих блинов и, кивнув на бутылку, предупредила:

— Вот напьетесь, а дядя Яков и растеряет вас по дороге.

— Ничего, — ответил Петька, — он нас вожжами к саням привяжет. Да и сани с задком.

— Сестренка, сбегай за дядей Яковом. Скажи, чтоб живо тут был. Блины, мол, остынут.

Дядя Яков долго ждать не заставил. Вошел, повел носом, потер ладонями и, взглянув на стол, крякнул:

— Это та-ак.

Уселись, налили всем по чашке. Дядя Яков на Прасковью кивнул:

Петька недовольно на мать:

— Ты чего там, — аль провожать нас не хочешь?

— Вы пейте сами. Мне ведь не ехать.

Дядя Яков поставил свою чашку на стол, взял Аксютку за руку — и к печке.

— Ну-ка, молодая хозяйка, смени свою мать!

Потом подвел Прасковью к столу.