Льдинка

– Я лучше лягу с гюрзой, чем с этим уродом Тух-Тухом, – сказал Дильс, отхаркивая красную слюну.

Он взглянул на Тиму гноящимися глазами:

– Я все еще в норме, не пугайся. Пусть я не пишу рассказы, как ты, но эта замороженная сучка не доберется до меня. Она еще не знает, кто такой Дильс, ексель-моксель.

Но Тима не разделял оптимизма Дильса, хотя и не стал говорить ему об этом.

Тима попытался заснуть. Холодно. Зубы выбивали отчаянную дробь. В тоннелях дьявольски хохотал ветер. Ему тоже захотелось выть. УУУУУУУУУУУУУ!!!

Это только все думали, что он постоянно спал.

Но он не спал. Он просто не в состоянии был спать, зная, что с каждым часом его тело превращается черт знает во что.

Когда выпал шестой зуб и он нечаянно проглотил его, он еще пытался держаться. Спасибо Тиме, он всегда был рядом. Но не мог же он быть рядом все двадцать четыре часа в сутки? Да и какой прок от этого?

Его начали сторониться буквально на второй день, когда все это началось. Дильс уже не говорил о цинге – кретину было ясно, что это не цинга.

Кроме Тимы, не избегала его общества только Злата, и он был безмерно благодарен ей за это. Но что она могла сделать? Никто из них не знал причину, по которой все это творилось с ним, а слова утешения, хоть и приносили кратковременное успокоение, не играли особой роли – процесс продолжался, жуткий и неумолимый.

Насколько он знал, Злата умерла. Когда он узнал об этом, то проплакал всю ночь. Она напоминала ему его мать.

Ногти продолжали осыпаться, кончики пальцев усыхали, как старые ветки, и медленно скручивались, фаланга за фалангой, словно стальная стружка.

Становилось трудно ходить, и скоро он мог только ползать. Больше всего его страшило, что ни боли, ни еще каких-либо неприятных ощущений не было. Просто немного чесалось, и все.

Есть тоже не хотелось, поэтому и в туалет ходить не было особой надобности. Сегодня утром он всерьез подумал о самоубийстве. Только как это сделать? Ему даже собственные руки не подчиняются, о каком суициде может идти речь?! Правда, он слышал, что японские разведчики, попавшие во время войны в плен, как-то исхитрялись сами себе откусывать язык и умирали от болевого шока.

Или просто захлебывались кровью? Впрочем, какая разница…

Он смутно помнил, что к нему положили связанного Артура, потом он каким-то образом исчез. И сейчас ему снова стало так горько, что слезы безнадеги полились из его глаз, точнее, только одного. Второй куда-то исчез, и он не видел им.

«Анто-о-о-он…» – вдруг услышал он тихий мурлыкающий голос.