Ларионов с постным видом перебирал на столе какие-то бумаги, поднял голову и пленительно мне улыбнулся, давая понять, что очень рад моему приходу. Я кивнула и устроилась в кресле возле окна.
— Надо навести справки об одной барышне. Юлия Бокова, двадцать лет, прибыла к нам из Екатеринбурга, племянница господина Зотова, Григория Петровича, ныне покойного.
— Это тот самый Зотов… — начал Ларионов, я опять кивнула.
— Тот самый.
— И чем тебя заинтересовала девица?
— Меня ничем, но Дед считает, что я должна ею заняться.
Вопросы задавать ему сразу же расхотелось, он нахмурился, записал данные Юли, всем своим видом демонстрируя готовность костьми лечь для блага хозяина."
"— Когда тебе понадобятся сведения? — спросил деловито.
— Чем скорее, тем лучше.
Я поднялась и направилась к двери, Ларионов недовольно буркнул:
— Могла бы все-таки объяснить, в чем дело.
— Да я пока и сама не знаю, — улыбнулась я в ответ и отправилась восвояси.
Часа два я создавала видимость кипучей деятельности, то есть отвечала на звонки, бегала по кабинетам и приставала к разным людям с вопросами, которые интересовали меня так же мало, как прошлогодний снег.
Потом решила, что трудовой порыв затянулся, и отправилась домой, заглянув перед этим в приемную Деда. Ритка, секретарь нашего отца народов, мечтательно смотрела в окно, подперев щеку кулаком. Мне она обрадовалась.
— Хочешь кофе?
— Некогда, — вздохнула я, вранье чистой воды, но в этих стенах я, по не совсем ясной причине, сегодня чувствовала себя неуютно и не хотела задерживаться даже для того, чтобы поболтать с Риткой.
Она относилась к крайне незначительной части человечества, которую я именовала друзьями. Деду она была очень предана, совершенно искренне считая, что он заслуживает уважения и даже любви. В этом вопросе я не всегда могла с ней согласиться, и опасную тему мы старались не затрагивать. После нашего воссоединения с Дедом она вроде бы была счастлива, по крайней мере, раз двадцать сказала: ""Наконец-то вы дурака валять перестали и мне нервы мотать"", но в наш союз, должно быть, не особо верила, потому что с тех пор взяла привычку пытливо меня разглядывать, как будто ожидая подвоха.
— У себя? — мотнула я головой в сторону дубовой двери.
— Ага. Только у него народу…
— Ясно. Скажешь Деду, я жду его дома.
— Хорошо.
— Пока, — бросила я.
Ритка все-таки не удержалась от вопроса:
— Как у вас?
— Отлично.
— Когда ты так говоришь, хочется тебя придушить.
— Рита, это зависть. С ней надо бороться.
