Ледяной клад

И я должен буду снова выйти на улицу, там закричать: "Люди! Я..."

Феня перебила его, выбежала из своего уголка на середину комнаты.

- Николай Григорьевич! Ну, обнимите меня! И не считайте, что в этом доме у вас нет друга.

Цагеридзе несколько секунд вглядывался в ее смущенно-покрасневшее лицо, потом медленно поднял руку, провел ладонью по своим волосам.

- Спасибо, - сказал он и чуточку грустно усмехнулся. - Спасибо! Но я уже перетерпел самый трудный момент первой радости и теперь могу не требовать такой печальной жертвы.

Мария! Вот вам приказ: подсчитайте, что будет стоить плотная снежная дамба от устья Громотухи и до острова, а еще плотина, поднимающая уровень воды в речке на три метра, всего на три метра. Мы заморозим запань, всю протоку, заморозим, как Антарктиду, безумно толстым слоем льда. Срок вашей работы - к вечеру. Сейчас вопросов мне не задавайте. - Он пошатнулся. - Черт возьми! Я все-таки лягу спать. Но сперва я поцелую Феню.

И хотя Феня пошла на попятную, еще сильней покраснела, замахала руками, Цагеридзе легонько взял ее за уши, притянул к себе и поцеловал в обе горячие щеки:

- А губы - для жениха.

Он ушел к своей кровати, отгороженной ситцевой занавеской, лег и тотчас заснул, как утонул, не отозвавшись даже на приглашение Баженовой поесть чего-нибудь.

Сползла с печи Елизавета Владимировна.

- Бесстыдство, - глухо сказала она, - бесстыдство разводите, Марья Сергеевна. Лопатин на квартиру просился сколько раз, да я не пустила распущенный был человек.

Этому доверилась, инвалидство его пожалела, а он такой же. Ясно, южный, у них там... И вы, Марья Сергеевна, вы этому потакаете, за вами вся вина в таком бесстыдстве.

Оскорбленная Феня запротестовала.

- Почему вы говорите не мне, а Марии? Это я бесстыдная. Если вы и тут ошиблись, пустили зря и меня к себе на квартиру, я могу уйти в общежитие...

Баженова ее остановила, сказала тихо:

- Да что ты, Афина, первый день у нас, что ли? Не знаешь? - И к Елизавете Владимировне, громче: - Хорошо, мама, я все запомню.

- Не вздумайте только, Елизавета Владимировна, упрекать еще и Николая Григорьевича, - возбужденно прошептала Феня. - Надо же и его понять: от души он сделал это!

- "Это" у них всегда от души, - возразила старуха. - А девки потом плачут.

- Не спорь, Афина, не спорь. - Баженова увела ее в свой уголок. - Это же говорится для меня. И не тревожься. Николаю Григорьевичу мама ничего не скажет.