Ледяной клад

Женька для него сейчас неведомо где, а он, конечно, все время у нее на виду, и каждый шаг его отмечен. Оттого, что сбежит он сейчас, ему легче не будет. Женька завтра же даст ему это почувствовать!

Максиму сразу стало холодно. Его охватил страх перед Женькиным язычком. Постоянный страх. Он остановился, подумал, потер уши, набрал полную грудь воздуха... А чего... Э!.. Ну, чего бояться!

Ему... надо... скорее... получить обратно свою шапку! Вот и все!

Ну... если... и просто постоять, походить рядом с Женькой, послушать ее немного режущий, жестковатый голос, но в то же время удивительно приятный и, если уж другого слова нет, так - "свой".

Кому какое дело!

А почему он не может, например, и один здесь погулять? Вот по этой дороге, мимо этой сосны. Кому где нравится, тот там и гуляет!

"А Мишка сейчас разговаривает с Феней, - вдруг подумал Максим. - На Ингуте он, по существу, выгнал ее из дому на мороз, издевался над ней сколько хотел. Никак, кроме Федосьи, и до сих пор не называет. Рычит, когда добрым словом отзовутся о ней.

И вот они вместе. Наверно, знают, о чем говорить. И не бегает Мишка, вроде меня, по дороге. Чего я жду?"

Мороз больно щипнул за уши. Зябкая дрожь проползла по спине.

- Ежели они все еще подсчитывают звезды на небе, я Мишке испорчу разговор, - с холодной решимостью прошептал Максим. - Если она тебе предмет для насмешек - не ходи даже рядом. А если человек - надо было сразу обращаться по-человечески.

И он пошел к поселку, твердо ставя ногу, как в армии на занятиях по строевой подготовке.

Попадись ему Михаил вместе с Феней где-нибудь уже на первых сотнях шагов, Максим резко и грубо поругался бы с ним! Но по мере того как Максим отбивал свои армейские шаги по мягкой снежной дороге, мысли у него менялись. Перед глазами мелькали веселые картинки, и ему теперь уже хотелось с Михаилом поговорить мирно, вдвоем, совсем-совсем по душам, так, как всегда у них бывало раньше.

Немного спустя явилось и еще желание: повстречать Феню одну. Взять ее под руку и пройтись над Читаутом из края в край.

С ней приятно, легко говорить, не то что с Женькой Ребезовой. Она не приказывает.

Но не успел он додумать это, как в самом дальнем конце поселка, у выезда на Покукуй, нежно вздохнула басами гармонь, и тут же в сторожкую ночную тишину врезались девичьи голоса. А среди них Максим тотчас узнал Женькин голос - ее частушечку: "Ох ты, шапочка моя, люблю тебя я, теплая! У сосеночки миленочка..."

Все сразу спуталось и завертелось колесом.