Ледяной клад

Вот хотя бы дамбу эту мы строили, запруду на Громотухе, а теперь "головки", "васильяновы колеса". Понимаете, Николай Григорьевич, ничего же от этого не останется!

- Почему ничего не останется? - изумился Цагеридзе. - Что человеком сделано - всегда останется.

- Ну-у... Чего там останется? Пройдет ледоход, и ни дамбы нашей, ни запруды на Громотухе не будет. Все растаяло, смыто, унесено. "Головки", "колеса" наши тоже с плотами уйдут. И посмотреть будет не на что. Разве только на щепки по берегу? А ведь как мы работали!

- Как же так - не видна будет наша работа? - возразила Феня.

 - Лес отсюда уплывет. Хорошо. Зато из него где-нибудь там, на Севере, построят дома. Или другое что-нибудь сделают. А это поможет никель добыть из руды, а из никеля... Словом, не знаю, как вы, Максим, а я нашу снежную дамбу, как гранитный памятник вечный, вижу. Это и плотина на Ангаре у Братской ГЭС, и рельсы на Южсибе... А вот о золотых руках, тут мне по-другому кажется. Я, Николай Григорьевич, никак понять не могу и простить не могу, когда "золотые руки" инструмент свой не любят. Он же помощник тебе самый близкий! Инструмент - твой ученик и твой же учитель...

- Мишка грубый инструмент не любил, - перебил Феню Максим. - Лом там или лопату. Такой инструмент, который он силой рук своих заставлял работать. А теперь он топор чуть не под подушкой держит. По часу каждый вечер оселком ему жало наводит. Лом любой возьми - он крушить лед все равно станет. А топор - это уже такой инструмент, что работает хорошо только всяк при своем хозяине.

Это Мишке как же не понимать?

- Вы раньше, Максим, не так объясняли, - сказала Феня.

Максим покраснел, стал невнятно оправдываться, что раньше он сам неправильно понимал Михаила - вообще Мишку за последнее время совсем не узнать. При этом как-то странно взглянул на Феню. Тогда покраснела и Феня. И тоже стала оправдываться, заговорила, что руки у Михаила действительно золотые и работает он удивительно хорошо, но вот... словно бы какая-то жестокость к инструменту и даже к самой работе у него чувствуется.

Елизавета Владимировна все время сидела молча, переводя усталый, полусонный взгляд со спорящих на самовар, из которого трясущейся рукой нацеживала в чашки чай и раздавала всем по очереди. Но когда Феня произнесла слово "жестокость", Елизавета Владимировна вдруг приподняла голову, мельком глянула на Анатолия и выговорила с негодованием:

- Жестокость у ней, одна жестокость и есть...

Махнула рукой.