– Ой, как плохо остаться на свете старой, больной, никому не нужной, ой…
– О каком наезде идет речь? – остановила я ее стоны.
Раиса вздрогнула, отвела в сторону глаза и быстро ответила:
– Под автобус она попала! Лет пять-шесть назад, уж не припомню точно. Аня зимой на остановке стояла, скользко было, тротуар нечищеный, кто-то ее пихнул, она упала и под колеса угодила, хорошо, шофер внимательный оказался, с места тронулся, услышал, что народ заорал, и тут же встал! Иначе бы переехал несчастную насмерть! Ногу она сломала и головой помутилась.
Ударилась о бордюр и память потеряла.
Я уточнила:
– У Корольковой был инсульт?
Раиса пожала плечами:
– Точно не знаю, доктор говорил, что от удара сотрясение мозга вышло, а еще она испугалась! Вообще позабыла, как ее зовут. Я пришла Аню проведать, она лежит никакая, глазами хлопает, чушь бормочет! Ну я и успокоилась…
Логинова испуганно замолчала.
– Успокоилась? – зацепилась я за странный в таком контексте глагол. – Почему?
Раиса вздрогнула:
– Что?
– Почему вы успокоились, поняв, что соседка лишилась рассудка?
Старуха заморгала, попыталась изобразить улыбку, но губы ее не слушались, затряслись и побелели."
"– Раиса Матвеевна, хотите денег? – нежно спросила я. – У меня есть при себе приличная сумма, которой я с удовольствием с вами поделюсь. Если вы сейчас мне расскажете правду, я ни одной живой душе не сообщу про ваши махинации с чужой пенсией.
Выбирайте: деньги и мое молчание или визит милиции и неминуемый арест за подделку чужой подписи и присвоение денег.
Логинова вцепилась пальцами в стол и перестала корчить из себя малообразованную бабу.
– Я ее до дрожи боюсь, оттого и согласилась на аферу с получением денег.
– Вы боитесь Марины? – уточнила я.
– Дочь Корольковой страшный человек, – зашептала баба Рая, – убьет меня, как Аню.
– Марина лишила мать жизни?
– Пыталась, да не вышло, – еле слышно сказала Раиса. – Иди-ка сюда.
Старуха встала и поманила меня рукой в коридор, там она распахнула небольшой стенной шкаф, в котором висела верхняя одежда, и приложила палец к губам.
– Тсс!
Я замерла и услышала негромкое фальшивое пение:
– «Мой мармеладный, я не права», – бойко выводил девичий голосок.
