Легионеры

Жираф в предчувствии близкой расплаты начал успокаиваться, даже поймал себя на мысли, что вспоминает брата в прошедшем времени. «Да ему не тридцатый год пошел, а третий месяц!» – вспомнились слова Михася. Обидные, сейчас они прозвучали в ушах не судьбоносно, но в преддверии последних, окончательных: дело сделано. Он снова глянул на западню, видавший виды «Опель», в который должен был сесть Марк. Если это не машина времени, то Марковцеву никуда не деться.

Но нет, рано успокаиваться, надо представлять его и мысленно рвать зубами.

Братва в основном толкалась в полутора десятках метров от иномарки, поглядывая то на машину, то в сторону Стромынки. Уже устали слоняться, жевать хот-доги и резинку, слепо, как шпики царской охранки, смотреть в газеты, которые стали влажными в потных ладонях. Во всяком случае, они потели у Жирафа.

Приходько бросил взгляд на часы: без пяти минут восемь. Посмотрел прямо перед собой и метрах в двадцати увидел человека, лицо которого показалось ему знакомым. Подсознательно внимание Корнея сосредоточилось на его обуви.

В прошлый раз он был обут в стоптанные ботинки – их Приходько видел у своего лица. Тяжело раненный, но не потерявший сознания, он заглянул в бездонные карие глаза киллера, склонившегося над своей жертвой, сумел разглядеть его сильную руку, потянувшую из кармана мобильный телефон, услышал его жесткий, к концу короткого разговора ставший ироничным голос: «Михась, включи телевизор: на свете столько хороших новостей».

Корней толкнул локтем Ратмана и тихо сказал:

– Он здесь.

Только не дергайся.

– Где?

– Не дергайся, – повторил Приходько, добавив ошеломляющую фразу: – Идет прямо на нас.

И проявился вдруг нездоровый интерес к нему: как поведет себя легендарный киллер, когда окажется в крепких объятиях? Корней уже приготовил фразу: «Волк в капкане не так страшен, правда?»

Интересно, но опасно. Корней вдруг почувствовал себя обычным человеком, середнячком, не имеющим к преступной деятельности никакого отношения.

Может, оттого, что казался мелок по сравнению с более именитым коллегой? Вряд ли бы он нашел ответ на этот вопрос, он лежал глубоко в психологии человека, а Приходько знал лишь часть этого слова: часто психовал и всегда был в курсе причин своего бешенства.

– Это он, что ли, Марковцев? – Корней, как через толщу подушки, услышал голос товарища. – Я-то думал…"

"Ратман мог думать о многом, но высказывал свои мысли нервическим, будто сорванным голосом.