Но пельменей не оказалось. В меню их было перечислено десять сортов, и с олениной, и с медвежатиной, и с лососем. – Нет… Нет… Тоже нет, – сонно отвечала официантка.
– А что есть? – печально спросила Ольга.
– Харчо «Северное сияние», позавчерашнее, шницель «Нежность», бутерброды с «Романтикой» и «Дружбой», – неохотно сообщила официантка.
– Все несите! И «Нежность», и «Романтику», и «Сияние», – обрадовался Митя, – все по три порции!
– «Сияние» не советую, – заметила официантка, – оно с душком.
– Хорошо. Остальное несите.
И хлебушка побольше! Шницель «Нежность» представлял собой огромный, толстый, обжаренный снаружи и совершенно сырой внутри, ком теста. В толще его, в самой серединке, стыдливо притаился крошечный кусочек темно-серого котлетного фарша. Гарниром служили вялые скользкие макароны, приправленные комбижиром.
«Романтикой» именовалась скорченная в предсмертной агонии варено-копченая колбаса. Она истекала желтым жиром и была несъедобна даже с голодухи. Только подсохший, но родной плавленый сырок «Дружба» на куске хлеба не обманул ожиданий.
Весь хлеб со стола сгребли в мешок и, голодные, отправились в гостиницу. По дороге попался открытый мороженый ларек.
– Мороженое в розлив, – предупредила продавщица.
– Как это? – не поняла Лена.
– А так. Морозилка сломалась,
– Ладно, налейте стаканчик, – попросил Митя. Продавщица зачерпнула половником белую жижу и, вылив ее в картонный стаканчик, сообщила:
– Девять копеек.
В Тюмени стояли светлые июньские ночи. В полумраке зловеще алели развешанные на панельных пятиэтажках лозунги: «Вперед, к победе коммунизма!», «Да здравствует нерушимое братство великого советского народа!», «Народ и партия едины!»
Огромные, квадратно-мускулистые рабочие и работницы на трехметровых плакатах вздымали пудовые кулаки над тихими грязными улицами засыпающего сибирского города.
– Если бы я был режиссером, – сказал Митя, – обязательно снял бы фильм, как эти красные кулакастые монстры оживают ночами, сходят с плакатов и маршируют между панельными домами, проходят жутким молчаливым строем, сметая все живое на своем пути.
Это был бы фильм ужасов.
– В советском кинематографе нет и не будет такого жанра, – хмыкнула Ольга.
У него сильно дрожали руки. Казалось, эта дискотека никогда не кончится. Он осторожно заглянул в дверной проем и отыскал взглядом ее, свою девочку. Она тряслась и извивалась под шлягер позапрошлого года
Прошу тебя. В час розовый напой тихонько мне, как дорог край березовый в малиновой заре.
