Вот про наших-то я про всех знаю. Так вот, эта громадина черная как врежет по зеленой-то машинке сзади. Я ничего понять не успела, смотрю, та, что с ребеночком, на землю упала, этак, знаете, на локотки. А ребеночек – под ней. Она дитя-то прикрыла телом своим, и тут как раз бабахнуло. У меня первая мысль была – мальчишки балуются. У нас ведь, знаете, часто в последнее время безобразничают, эти, как их… пикары пускают.
– Петарды, – поправил оперативник.
– Один бес, – махнула рукой старушка, – грохочет сильно, аж стекла дребезжат.
Вот вы, милиция, как это безобразие позволяете?
– А мы не позволяем, – улыбнулся оперативник, – нас не спрашивают. Продолжайте, пожалуйста, Клавдия Семеновна.
– Ну, да чего же продолжать-то? – вздохнула старушка. – Смотрю я, колясочка летит. Прямо вот летит над землей и горит.
– А машины?
– На машины я не смотрела. У меня аж сердце в пятки ушло. Это же надо, думаю, ужас какой! Ведь еще б немного, и женщина та, с ребенком, посадила бы в эту коляску свое дитя. Они же туда, к скамейке, шли.
Это каким зверем надо быть, чтоб в коляску бонбу подложить!
– Клавдия Семеновна, пожалуйста, как можно подробней опишите ту женщину, которая выходила из зеленой машины.
– Значит, так, – сосредоточенно наморщила лоб старушка, – немолодая. Но и не старая. Возраст средний, лет пятьдесят, может, поменьше. Высокая, но не очень.
– Примерно какого роста?
– Встань-ка, сынок, – скомандовала старушка. Оперативник вытянулся перед ней. Он был длинный, метр восемьдесят семь. Свидетельница критически смерила его взглядом.
– По сравнению с тобой, конечно, маленькая, – заключила она, – но вообще высокая."
"– Ладно, – вздохнул оперативник, усаживаясь на табуретку, – выше или ниже той, что была с коляской?
– Вроде чуть повыше, – пожала плечами старушка, – а может, такая же.
– Хорошо. Как она была одета?
– Куртка такая, короткая, коричневая. С меховым воротником. Дубленая. Воротник черный, лохматый. На голове шапочка черная, вязаная. Волосы все убраны под шапочку. Юбка темная. Вроде коричневая.
Ну, простая такая юбка, не широкая и не узкая. Длинная, но не очень. Сапоги… точно не помню, кажется, черные.
– В руках у нее было что-нибудь?
– Нет. Руки она держала в карманах. Ничего не было, ни сумок, ни пакетов.
– А лицо? Я понимаю, из окошка разглядеть трудно, но все-таки…
– Да вроде никакое у нее лицо, – пожала плечами свидетельница.
– Как это – «никакое»? – удивился оперативник.
– Ну, неприметное, самое что ни на есть обыкновенное. Никакое.
