Оглушительные, как сказал Евгений Аскольдович.
Его слова заставили меня оглядеться.
Разумовский всё ещё страдал бледностью. Тяжело дышал и тянулся к карману с флягой, словно отжимал пудовую гирю в последнем подходе.
— Теперь я точно знаю, что такое гробовая тишина, — просипел он, заметив мой взгляд.
— Будем считать, что мы почтили память премьер-майора, — голос Меньшова оказался таким же, только с лёгкой, надрывной хрипотцой.
Он утёр со лба пот. Посмотрел на Михаила Владимировича красными от лопнувших капилляров глазами и спросил:
— У Вас есть догадки, кто это?
— Ни одной, — Михаил Владимирович облокотился о стол, и задумчиво покачал головой.
— У нас за двенадцать лет ни одной потери.
Бодрость и веселье покинули его. На лице прорезались морщины, а кожа обвисла, будто в одно мгновение весь гелий исчез из воздушного шарика. Сейчас он походил на себя с корабля, после атаки по Сладкобаеву.
— Ты пришёл в себя, Ростислав Драгомирович? — великий князь посмотрел на меня взглядом полным вселенской усталости и, дождавшись ответа, повторил свой вопрос: — где именно нашли тело?
Взял инфопланшет.
С третьей попытки попал по нужным кнопкам, и над гаджетом замерцала проекция подземных переходов.
— Здесь, — я ткнул дрожащей рукой в нужный туннель.
— Древнейшая секция, — оторвался от фляги Разумовский. — Если хотите, то я….
— Конечно, Женя, — прервал его великий князь и задал мне ещё один вопрос: — каким образом вы провернули всё так, что вас никто не заметил?
— В том и дело, что заметили, — вздохнул я, привёл мысли в порядок и рассказал о нашем маскараде.
— Гениально, — протянул Разумовский, — если хочешь спрятать дерево, то спрячь его в лесу.
Хотел сказать, что это не намеренно, а вышло случайно, но тут зазвонил телефон. Пронзительно так, как старые….
— Да, Ефим, — Михаил Владимирович выдвинул ящик и, натянув провод, прислонил к уху старинную трубку. — Конечно, можешь сходить на обед. Спасибо."
"— Что ж, — Михаил Владимирович закончил разговор и посмотрел на нас, — если, кому-нибудь надо, то Ефим Гораздович вызвал на этаж медиков, — мы дружно покачали головами, и он продолжил: — тогда о главном, Женя — это дело обрело первостепенный приоритет.
Скажу сразу, меня уже несколько лет во дворце мучали плохие предчувствия, и я никак не мог понять, в чём дело, а сейчас, как отрезало. Так что, если ты решишь отказаться, то я пойму.
— Понимаю, — удивление на лице Разумовского сменилось хищной решимостью, — умру, но сделаю.
