— И расскажи лейтенанту, почему орден двуликого открыл на него охоту.
* * *— Валентин Севович, мои люди уже забронировали для вас номер в отеле курорта на подставную личность, — обратился к Меньшову Разумовский, стоило нам покинуть кабинет великого князя. — Ростислав Драгомирович, дело за Вами, пришлите фотографию генерал-адмирала в гриме для документов. За два часа справитесь?
— Да.
— Тогда, честь имею, — расплылся в улыбке Разумовский, пожал нам руки и стремительно пошёл к выходу из Дворца.
Мы с Меньшовым проводили его взглядами, и, когда глава тайной канцелярии скрылся за углом, Валентин Севович нарушил молчание:
— Никогда не пытайся впечатлить этого человека, всё чего он жаждет — это знаний, информации о людях и событиях.
— Хорошо, — растерянно кивнул я.
— Есть, — поморщился Меньшов.
— Есть, — повторил я за ним.
— Это к тому, лейтенант, — Валентин Севович зашагал вперёд, не глядя на меня, — что ни обо мне, ни о нашей части, ни о каких-либо делах, что нас с тобой связывают или будут связывать, ты не должен говорить никому.
Не повторяй сегодняшних ошибок.
— Есть, — вновь повторил я и не удержался от вопроса: — мне казалось, что Разумовский предан великому князю.
— Но не мне, — усмехнулся Меньшов и посмотрел по сторонам, — Разумовский придворный змей, чем меньше он знает, тем слабее жалит. Куда нам идти?
За два шага оказался впереди и повёл генерал-адмирала к нашей с ребятами комнате.
Мы миновали несколько залов. Видели, как медики выходили из комнат. Из каких-то только они, а из каких-то выносили людей на носилках.
Везде царила нездоровая, болезненная суета.
— Ваше высокопревосходительство, — признаться, я всё ждал, когда он расскажет об ордене двуликого, но не решался спросить сам, поэтому решил задать другой вопрос: — Михаил Владимирович умеет внушать желание покончить с собой?
— Ты о своей попытке застрелиться? — хмыкнул он.
— Не только, — я кивком указал на пострадавших людей, у многих имелись раны, которые они явно сами себе нанесли.
— А, это, — хмыкнул Меньшов, — это они от тоски и злости, а вот ты находился ближе всех.
— Понятно, — вздохнул я."
"— Ничего тебе не понятно, — посмурнел Меньшов. — Не может великий князь внушать другим что-то, только поделиться своими эмоциями, когда теряет контроль над внутренней силой.
— Получается, — я аж глаза распахнул от удивления, — он хочет застрелиться?
— Угу, — буркнул Меньшов.
— Это… — я не знал, что сказать. Просто не мог подобрать слова. Да, что слова.
