А потом говорил с Поздняковым, и снова читал пожухлые бумажки, и опять расспрашивал граждан…
— Культурный человек, сразу видно: со мной всегда первый здоровается…
— Зверь он лютый, а не человек…
— Мужчина он, конечно, правильный, завсегда тверёзый, строгий…
— Само собой, на деньжаты левые у него нюх, как у гончей…
— Кащей паршивый, он мужа маво, Федюнина Петра, кормильца, на два года оформил…
— А на суде ни слова о том, что Петька Федюнин с ножом на него бросался, — семью, понятно, жалел, детей ведь там трое…
— Не место в милиции такому держиморде — он моему мальчику руку вывихнул…
— Соседский это мальчонка.
Было такое дело. Они с приятелем в подъезде женщину раздевать стали. В мальчонке-то два метра росту…
— Человек он необщительный, понять его трудно. Он ведь одинокий, кажется?..
— И если Поздняков не прекратит терроризировать меня своими угрозами, я буду вынужден обратиться в высшие инстанции…
— Дисциплинирован, аккуратен, никакой разболтанности…
— Одно слово — лешак! Дикий человек. С ним как в считалочки у мальцов: папа — мама — жаба — цапа! Я, может, пошутить хотел, а он меня — цап за шкирку и в «канарейку»…
— Вместо того чтобы задержать по закону самовольно убежавшего с поселения тунеядца, участковый Поздняков дал ему возможность безнаказанно улизнуть, несмотря на наше заявление…
— Что же вы, Андрей Филиппыч, не задержали по закону тунеядца? — спросил я Позднякова.
Он растерянно покачал головой:
— По закону, конечно, надо было…
— Но все-таки не задержали?
— Не задержал.
— А что так?
— Ну, закон-то ведь для всех. Он хоть и закон, но не бог все-таки, каждого в отдельности увидеть не может. И строгость его на благо была построена — я так понимаю.
— А в чем благо этого тунеядца? То, которого закон не предусмотрел?
Поздняков задумчиво поморгал белыми ресницами, пожевал толстую верхнюю губу, и я подумал, что любящие люди со временем перестают замечать некрасивость друг друга, она кажется им естественной, почти необходимой. А вот «к. х. н. Желонкина», наверное, всегда видит эти белобрысые ресницы, вытянутые толстой трубкой губы, а желтые длинные клыки ей кажутся еще больше, чем на самом деле.
Все это для нее — чужое и потому остро антипатичное.
Поздняков сказал досадливо:
— Не тунеядец он!
— То есть как не тунеядец?
— Убийца — тот, что невозвратимое сотворил, — он и после кары все-таки убийца, как тут ни крути. А если тунеядец сегодня хорошо работает — какой же он тунеядец?
— А этот хорошо работал?
— Хорошо.
