С обидой и досадой спрашиваю его:
— Азриель, ты покидаешь меня — разве я не был тебе другом и учителем?
Он качает рыжей головой:
— Уйду от тебя и всегда помяну словами пророка: ты был убежищем для бедного, убежищем нищего в тяжелое для него время, защитою от бури, тенью от зноя, успокоением от скорби, утешением и радостью…
— Почему же ты уходишь?
— Потому, что в сердце твое вошло ожесточение. А я хочу унести и раздать людям свет твоей мысли.
— Но ты так молод и неопытен — один, без поддержки и совета, ты совершишь столько ошибок!
Азриель усмехается:
— Учитель, ты много раз повторял слова Менандра: «Ничего не знающему и ошибиться не в чем».
Но твои уроки я постарался запомнить.
— Азриель, подумай, мы столько намучились и впервые осели надолго. Есть ли смысл уходить в новые странствия?
— Есть! Я боюсь сидеть на одном месте, дабы не случилось со мной несчастья…
— А что угрожает тебе?
— Привычка — самый страшный враг человека, который ищет смысл жизни…
Глава 18. Чтобы убить змею, можно прервать и молитву
Под утро меня окончательно сморила усталость, и я задремал.
Видимо, эта утренняя дрема была достаточно глубока, потому что, открыв глаза, я увидел, что Благолепова нет в лаборатории. Он ушел неслышно, не оставив записки, словно дожидался, пока я засну, чтобы уйти, не прощаясь со мной, и избавить нас обоих от неловкости, которая, как похмелье, настигает людей после сделанных накануне невольных откровений и совершения окончательных поступков. Серый рассвет клочьями расползался по мокрому стеклу, и пугающе горела в комнате электрическая лампа, неестественный свет которой, мятый и неверный в дневном освещении, за все годы моей службы в уголовном розыске стал для меня предупреждением о тревоге, пронзительным сигналом беды.
И хотя ничто больше беды не предвещало — все было тихо, пусто, исполнено дремотного покоя и утренней бессильной лености, — я долго пытался сосредоточиться, уловить эти флюиды тревоги, понять, откуда грозит опасность, — и не мог."
"Болела голова, от бессонной ночи горели веки и глаза болели, как при начинающемся гриппе.
Часы показывали начало восьмого. Я придвинул к себе телефонный аппарат и позвонил Панафидину. Голосом бесстрастным, не выражающим никаких чувств, он согласился перенести кашу встречу на шесть часов вечера. Я поблагодарил его, попрощался и, уже положив трубку, подумал: не с ним ли связано возникшее чувство тревоги? Но оно возникло еще до разговора с ним по телефону. А мне, наверное, просто нужно было выспаться.
