Прислушиваясь к ее булькающему плачу — о-о-лё-лё-о-о, — я вдруг вспомнил, откуда знаю потерпевшую. И удивился, что так долго не мог вспомнить ее, — она ведь и внешне мало изменилась, разве чуть растолстела.
— Успокойтесь, успокойтесь, Екатерина Федоровна, — сказал я, — слезами делу не поможешь, надо подумать, как их разыскать скорее.
Пачкалина успокоилась так же внезапно, как и зарыдала.
— Как же, разыщешь их, — сказала она мрачно. — Ищи-свищи теперь.
Теперь ищи их, свищи, как говорится, ветра в поле. Значит, кроме шубы взяли они два кольца моих, один с бриллиантиком, а другой с зелененьким камушком. Да, с камушком, значит, зелененьким. Сережки, конечно, тоже забрали…
— Зеленый камушек — самоцвет, что ли?
— Как же, самоцвет! Изумруд.
— У-гу, понятно, изумруд. А бриллиантик какой?
— Какой — обыкновенный. Что я, ювелир, что ли?
— Подумайте еще раз над моим вопросом.
Мы должны подробно описать для розыска кольцо — это в ваших же интересах.
— Ну, обыкновенный бриллиант, значит. Конечно, два карата в ём есть.
Я улыбнулся:
— Два карата — это не обычный бриллиант. Это крупный бриллиант. Ну да бог с ним. Деньги взяли?
— Так ведь говорила я уже — книжек предъявительских на четыре с половиной тысячи. Предъявительских книжек, как говорится, три штуки забрали.
Я взял ручку и придвинул к себе лист бумаги:
— В каких сберкассах были помещены вклады?
— Да не помню я.
Не помню я, значит, в какую кассу клала.
Я с удивлением воззрился на нее:
— То есть как не помните? Не помните сберкассу, в которой храните четыре с половиной тысячи?
— Вот и не помню! Да и чего мне помнить было, когда там, на книжке, значит, написано было — и номер и адрес! Кто же знал, что из обахэеса эти, ну, то есть, я говорю, аферисты самые заявятся…
И она снова зарыдала — искренне, горестно, ненавидяще.
Вот так же она рыдала десять лет тому назад, когда молоденький лейтенант Тихонов опечатывал ее пивной ларек на станции Лианозово, в котором оказалось левых сорок килограммов красной икры. По стоимости кетовой икры хищение тянуло на часть вторую статьи девяносто второй Уголовного кодекса — до семи лет.
