Спасибо, что приняли и выслушали. Поговорил с вами, добрые женщины, и на душе легче!
Он встал и поклонился. Старуха глянула на беглянку; та нарочито медленно стала собирать в кучу руки-ноги, чтобы вылезти из угла.
– Сиди пока! – Зимобор махнул рукой. – Тут и тепло, и места есть, а у меня там мужики друг у друга на головах сидят. Пусть она у вас, мать, побудет. Я тебе верю, ты не обманешь, что мое – то никому не отдашь. Обещаешь?
– Обещаю! – с облегчением ответила старуха. Видно было, что ей совсем не хотелось немедленно отсылать девушку к чужим мужчинам.
– Спасибо, княже! Ведь она, егоза эта, сестрича моего дочь! Сердце болит, кровь-то своя…
Девушка подошла и уткнулась лицом в плечо старухи.
– Сестрича дочь? – Зимобор, затягивая пояс, поднял глаза. – Выходит, Оклада твой сестрич?
– Именно так. Матери его, сестры моей меньшой, давно уж на свете белом нет, а я все живу, старая…
– Ну, материной сестры только глухой или совсем беспутный не послушается! – Зимобор обрадовался. – Надеюсь на тебя, мать, чтобы нам дело миром решить и крови напрасно не проливать! Ведь не с варягами воюем, не с чудью какой, а со своим же кривичским корнем.
– Да помогут нам Сварог и Макошь…"
"Назад к своим, мерзнувшим у подножия холма, Зимобор вернулся в одиночестве, но вполне довольный. И старуха не обманула. Уже к полудню она появилась перед воротами Верховражья, одетая торжественно, как в дни больших жертвоприношений. Вся в черном, как подобает воплощению Старухи, она надела старинный головной убор с оленьими рогами, а ее длинные седые волосы вились по ветру, придавая ей истинное сходство с Мареной.
За ней шли две другие жрицы, средняя – в красном, младшая – в белом платье.
Оклада сначала не хотел открывать им ворота, опасаясь смолян, но те не приближались, и наконец жриц впустили внутрь. Пробыли они там довольно долго, а когда показались опять, Зимобор зазвал их к себе.
– Передала я Окладе все, что Макошь вложила мне в душу, – рассказала старуха. – Говорит он, что подумает, посоветуется с родом и с людьми жижальскими.
Дескать, не платила Жижала-река дани смолянским князьям, и не хочет он такой дурной памяти в роду о себе оставить, стать тем, кто жижальцев под чужую руку приведет.
– Так не под мою руку, значит, под угренских князей! Прошли те времена, мать, когда каждый род сам по себе жил и сам собой правил! Теперь надо вместе жить – вместе с заморскими землями торговать и вместе от врагов отбиваться. А для того голова нужна общая, то есть князь.
