Так же, как советские фотокамеры однажды сделали моментальные снимки другой Татьяны и другого Александра на каменных ступенях церкви после венчания или рядом с их давно потерянными братьями.
Покрытые потом и песком Александр и их сын сняли футболки и упали на нейлоновую ткань палатки, расстеленную на песке, а Татьяна обмакнула полотенце в миску с водой и обтерла им лицо и грудь. Некогда у него было только влажное полотенце и мечта о ней. Теперь у него были влажное полотенце и она. Он протянул руку, как медведь, – и схватил ее.
Она действительно здесь.
– Мне хочется на залив Бискейн… – прохрипел он. – На Мексиканский залив… сейчас же!
Наконец он дождался темноты, а сын заснул. Звезды высыпали на небо. Татьяна, уложив Энтони в постель в «номаде», вышла к нему. А он сидел на складном пластиковом стуле и курил. Второй стул стоял рядом.
Татьяна заплакала.
– Ох нет! – воскликнул он, закрывая лицо ладонями.
Гладя его по плечу, она тихо сказала, шмыгая носом:
– Спасибо.
А потом села на его колено и прижала к груди его голову.
– Ты ничего не понимаешь, – сказал он и потерся о ее шею.
Александр поставил для них палатку и развел рядом с ней маленький костер, обложив его камнями.
– Знаешь, как я его разжег? Пять секунд бил камнем о камень.
– Ну и ладно. Хватит об этом.
Они сидели лицом на запад, обнявшись, глядя на темную долину.
– Когда тебя не было со мной, – заговорила Татьяна, – и когда я думала, что ты уже никогда ко мне не вернешься, я купила эту землю на вершине холма. Для тебя.
Из-за того, чему ты всегда меня учил. Просто потому, что ты всегда учил так. Забираться повыше.
– Это правило для наводнений и войны, Таня. А могут ли они случиться здесь? – Он уставился во тьму.
– Супруг… – прошептала Татьяна. – Ты сейчас ничего не видишь внизу, но можешь ты представить все это через несколько лет – горящие на улицах огни, свет в окнах домов, в магазинах, свет других душ там, в долине? Как освещен Нью-Йорк, так будет светиться и эта долина, а мы сможем сидеть здесь вот так же и наблюдать за тем, что внизу.
– Ты пару секунд назад говорила, что мы завтра же продадим эту землю!
– Да.
Татьяна была теплой и открытой, пока не закрывалась какая-то ее часть, не становилась напряженной, как ее пальцы. Ее тоскливое желание увидеть пустыню в цвету когда-нибудь весной было сильно, но тревога в ее сжатых руках была такой же сильной.
– Это просто мечта, Шура, понимаешь? Просто глупая мечта. – Она вздохнула. – Конечно, мы ее продадим.
