Энтони заговорил, да, но знаешь, что он сказал, этот твой сын? «Мне плевать, что вы с ней сделаете. Это не мой ребенок. Женщина должна принадлежать только одному мужчине. Но у нее могло быть и два разом, а то и три. И эта моя жена трахалась с каждым американским солдатом отсюда до Сайгона, старалась заманить их в засаду своей киской, как заманила меня. Она могла с тем же успехом вставить себе бритвенные лезвия. Можете убить ее прямо сейчас. Мне плевать». – Мун Лай небрежно усмехнулась, хотя по ее лицу пробежала легкая судорога.
– Незачем и говорить, конечно, что они меня не убили. Но вы меня поняли. Он в меня не верил.
– Какого черта ты говоришь, верить в тебя? – спросил Александр, в этот ужасный момент радуясь тому, что Энтони наконец увидел истину – Энтони, веривший когда-то, что весь мир добр. – Мой сын наконец увидел, что нашел нечто даже хуже простой двухдолларовой шлюхи, – сказал он, – и он хотел, чтобы ты это поняла.
– Да, верно, – согласилась Мун Лай. – Так что его любовь не была так уж слепа, да? – Она поджала губы.
– Тебе надо нас поблагодарить, потому что именно здесь, в Кумкау, твой сын наконец разобрался в том, во что он действительно верит. Это не война с коммунизмом и, конечно, не я. И пока он не разобрался с тем, во что верит, мы с ним ничуть не продвинулись. Ничто из того, что мы могли сказать, его не убеждало. Мы грозили отправить его в лагерь Кастро. Мы приводили самых впечатляющих пленных, мы применяли сильнейшие средства…
Александр снова и снова морщился.
– …но на него ничто не производило впечатления.
Он проклинал нас на английском, русском, испанском, даже на нашем собственном языке. Мы били его, морили голодом, жгли. Держали его с крысами… многое делали. А потом я приходила и ухаживала за ним. – Ее голос зазвучал утешающе. – Я так заботилась о нем. Я была его единственным другом, его женой, а он был скован, и обнажен, и не имел никакого выхода. Ему приходилось позволять мне прикасаться к нему. Каким это должно было быть для него терзанием, какой пыткой… – Ладони Мун Лай, лежавшие на ее животе, слегка напряглись.
– Ты отшатнулся, командир, почему? – Ладони Мун Лай расслабились. – Наконец мы нашли способ. Сделали вид, что сдаемся, мы ему сказали, что уже достаточно долго продержали его здесь. Он больше не представляет для нас ценности. Мы хотим сообщить его правительству, что он все еще жив и что он военнопленный. Может, они решат поторговаться за Энтони Баррингтона.
Александр побледнел.
Мун Лай улыбнулась.
