Поймавший стрелу схватил Александра за раненую ногу и дернул. Александр схватился с ним, его десантный нож сверкнул в темноте как молния. Наконец Александр отбросил стража в сторону, а Ха Сай уже отпер замок.
Он открыл бамбуковую дверцу и замер перед ней столбом, но не вошел внутрь. Александр попытался обойти горца:
– Отодвинься, Ха Сай!
Попятившись, с трудом вздохнув, Ха Сай произнес сдавленным шепотом:
– Я свяжусь с Рихтером и скажу, что мы нашли капитана Баррингтона. И сразу вернусь с Тоджо, чтобы помочь вам.
Проверьте, сможете ли вы его разбудить.
Он поспешил прочь, не глянув на Александра.
Наклонившись под низким потолком клетки, Александр вошел в нее. Он увидел Энтони, лежавшего на боку на черной, окровавленной соломе. И сразу понял, что что-то с ним не так, но что?
– Энт?
Он опустился на колени рядом с сыном. Тот вроде был без сознания, но жив! И он был почти не одет: на нем были рваные штаны и просто накинута сверху старая вьетконговская рубашка… Александр отбросил ее в сторону.
"
"И тогда он увидел. Левая рука Энтони отсутствовала. Она была отрезана на несколько дюймов ниже плеча и кое-как перевязана чистым бинтом: Мун Лай была здесь совсем недавно. Стараясь не задохнуться, Александр повернул Энтони на спину и увидел, что его вторая рука с внутренней стороны почернела от уколов. Если Мун Лай и поддерживала в нем жизнь, то лишь благодаря пенициллину и опиуму. Энтони был грязен, все его тело покрывали раны.
Александр отвел взгляд. Он не мог этого вынести. А когда он снова посмотрел на сына, он просто ничего не видел.
– Энт… – прошептал он, положив ладонь на грудь сына. – Энт… – и встряхнул его.
Энтони открыл глаза и бессмысленно уставился на лицо отца, а Александр увидел самого себя четверть века назад, лежавшего на такой же грязной соломе, истекавшего кровью и без надежды… Он ждал охранников с цепями, в отчаянии он уже четыре дня отказывался от еды, а потом открыл глаза и увидел своего отца, Гарольда Баррингтона, склонившегося над ним и шептавшего: «Не будь таким гордым, Александр.
Попроси немного хлеба». И он тогда сказал своему отцу: «Не надо меня жалеть, папа. Эту жизнь я сам для себя выбрал».
И призрак его умершего отца, такой близкий, голосом, едва слышным сквозь громкий стук сердца Александра, шепнул: «Нет, Александр. Эту жизнь выбрал для тебя я».
