Лето горячих дел

Точно Табак! Попался голубчик!

Подошли Комов с Мамонтом.

– Живой? – спросил Комов, глядя на лежащее тело.

– Живой и даже не помятый, – радостно воскликнул Фомин. – Подарок Волошину.

– Двоих, что наверху, передать милиции – сотрудники сейчас приедут. А Табака мы забираем с собой, – скомандовал Комов.

– Может, его попинать для порядка? – предложил Мамонт.

– Нельзя, Волошин заругает, – сказал Фомин и усмехнулся."

"Из-за куста выскочила лохматая дворняга и улеглась рядом с Табаком, вопросительно глядя на Мамонта.

Тот вынул из кармана сушку и предложил псу. Потом нашлепал Табаку по щекам, и, когда тот очнулся, его поставили на ноги и повели к фургону с надписью «Электромонтаж».

Тюрьма

Евгения Евсюкова завели в камеру Сухановской тюрьмы, бывшего мужского Спасо-Екатерининского монастыря. А камера раньше была монашеской кельей размером в шесть квадратных метров. Решетки на окне не наблюдалось, что сильно удивило Табака. У него имелся небольшой опыт пребывания в тюрьме, а там окно было не только зарешечено, а еще висел металлический «намордник».

Но тем не менее поверх намордника можно было любоваться куском безоблачного неба или ночными звездами, а здесь через гофрированные стекла проникал лишь тусклый свет. Никаких солнечных лучей и солнечных зайчиков.

Посреди камеры ввинтили маленький металлический столик и две круглые табуретки, тоже привинченные к полу.

«Две табуретки – значит, могут кого-нибудь подселить. Да тут и одному тесно – конура какая-то!» – возмутился Евсюков, продолжая изучать скудный интерьер камеры.

Прилечь тоже было некуда, не на каменный же пол, а шконка днем убиралась в стену, прямо как в купейном вагоне, и раскладывалась только на ночь. Тогда можно было поспать, если не поведут на ночной допрос, что часто практиковалось в Сухановке. Когда шконка откидывалась, то между ней и табуретом удавалось едва протиснуться или приходилось перепрыгивать. В зависимости от комплекции.

Наручники с него не сняли, но нацепили браслеты спереди – можно было хоть кистями потрясти, чтобы руки не затекали, хотя это мало помогало. Табак понял, что на сей раз накрепко попал в дурную историю, никакой папа не вытащит. Но кто-то ведь должен вытащить!

«Сам я отсюда не выберусь. Никак. Если не помогут. А помогут? Должны».

Он ударился в воспоминания про свои жестокие забавы и окаянства, которые ему всегда сходили с рук. Почти всегда.