Лето волков

 – Оттуда – выручку. Бандиты не трогают?

– А им зачем село обижать? Люди обозлятся.

– Значит, у вас перемирие?

– Вроде того.

– Председатель, – сказал Иван. – Может, у вас не перемирие, а дружба?

Подростки, раскрыв рты, смотрели на Ивана и председателя. Орина выглядывала из гончарни, приоткрыв дверь. За ней светились лица Малашки и Галки. Глумский подошел близко к лейтенанту.

– Слушай, Ваня… Дед рассказывал. В старое время повадился в село медведь. В год двух-трех телят обязательно задерет. Зато волки ушли.

– Это к чему? – щурится лейтенант.

– К тому, шо живем не погано. Сюда налоговые инспектора и финконтроль боятся ездить. А ближе к городу голодно. Там все хозяйства обдирают как липку. Заметил, шо у нас не голодают?

Председатель пошел к гончарне.

– А что с медведем стало? – крикнул вслед Иван.

– Убили! – Глумский обернулся на миг. – Людей начал задирать.

25

– Я у них на конюшне банку с тавотом пригрел, – сказал Попеленко.

– Верни!

– Не! Буду нести обратно, подумают, шо хотел украсть!

Лебедка лениво потянула телегу по дороге к селу. Иван молчал.

– Вот вы сразу: шо было при немцах? Обижаете людей таким интересом. От людей отрываетесь, от коллективу.

– Кто коллектив, ты?

– И я. Все село. Люди. Бывает, конечно, лаются, доносничают, подворовуют… Нормальный коллектив. Вот про пушечную разведку вы не пояснили. На дереве, значит, не сидите. А як видите за десять верст?

Прикрыв свои действия телом, он извлек из-под соломы пузатую бутыль, кружки, сало в тряпице.

– Поближе до людей надо, – сказал рассудительно, наливая жидкость в кружки. – С уважением до личности.

26

Смеркалось. Серафима в сарае доила корову. Доносилось цирканье молока, бьющего из сосков в подойник, постукиванье копыт, удары хвоста о бока: донимали кормилицу злые вечерние слепни. На эти звуки накладывалось озорное пение девчат, собравшихся на площадке у пожарного била.

У сусида хата била, у сусида жинка мила,А у мене ни хатинки, нема щастя, нема жинки…В стройный девичий хор ворвался нескладный мужской дуэт.

Е у мене сусидонька, люба, мила дивчинонька.Корова, отдуваясь, выбирала остатки мешанки из ведра. Бабка, поднявшись с подойником в руке, вглядывалась в сумерки. Прислушалась.

Та не знаю, що робить,бо боюсь туды ходить…– пение приближалось.

– От тебе раз, – сказала Серафима. – Прямо сдается, мой дед повернувся.