Лягушка Басё

И знаете чьи? Вы не поверите. Коки Кобылянского! Теперь соображаете, что к чему?

- Папочку убил Крендель?! – проблеял бегемот Кальман (не знаю, правда, блеют ли бегемоты). - Ну так я вам вот что скажу! Нанес удар, может, и Крендель, но подговорила его эта гнусная Иезавель, чтоб ее загрызли собаки! Теперь я всё понял! Всё!

- Что вы поняли? – быстро спросил Фандорин.

- Я вам скажу, что я понял. Тут и понимать нечего. Кока был у мачехи неделю назад! Я видел их обоих у окна! Я побежал к папе, я сказал ему: «У твоей так называемой супруги Кока Кобылянский! Они стоят и разговаривают!».

Говорю: «Что будем делать, папа?». А папа говорит: «Я знаю, что я буду делать!». И побежал на перекресток, к городовому. Вы знаете нашего городового Пров Потапыча, реб Арон. Государь император ему платит двадцать рублей в месяц, а папа для ровного счета еще четыре раза по стольку, и Пров Потапыч работал на папу в четыре раза больше, чем на государя императора. Но пока папа бегал туда-сюда, Коки след простыл. Так вот зачем приходил Крендель! Мачеха наняла его убить папашу! Ах, гадина!

Стефанович схватился за пейсы.

- Ай! Теперь я понимаю, из-за чего хозяин так взъелся на Кренделя! Мне-то он не сказал, что Кока был у мадам Леи. Но ты, почему ты мне ничего не рассказал, Кальманчик?

- Папа взял с меня слово. Он подумал, что у жены от одесского ферта тоже закружилась голова. Папа и Пров Потапычу дал червонец, чтобы помалкивал. А то, говорит, пойдет молва, и будут все говорить не «Либер Горалик», а «Либер Рогалик».

Ах, это я, один я виноват, что папочку убили! – И всхлипнул. - Если бы я не был тряпка, я бы ворвался к мачехе, схватил бы этого недомерка за шиворот и выкинул бы из окна!

Тут он совсем расстроился, заплакал. Художники, они такие.

Ханан стал его утешать.

- Ты весишь, как шесть Кренделей, но кто кого выкинул бы, это даже не вопрос. Он бандит, страшный человек, а ты мальчик из приличной семьи. Перестань плакать, Кальманчик, не разрывай мое бедное сердце.

Но Кальманчик не то чтоб перестать, а разрыдался  пуще прежнего. Повалился на колени, стал стучаться головой об пол, как положено набожному еврею, когда он кается или душевно страдает.

- Господи Боже во Израиле, смилуйся надо мной, ничтожным! Почему Ты сотворил меня такой мокрицей, как Тебе не совестно? Разве ты не мог сделать меня храбрым, как лев? Что Тебе стоило?

Увы. У нас, евреев, всегда во всем Г-дь виноват.