А уж если нет, тогда вы снова ко мне приходите, я расскажу, что знаю. Просто Эмма знает лучше, это их внутренняя больничная история, она произошла, когда Геры уже не было, так что я ее знаю из третьих рук.
Настя вдруг подумала, что они разговаривают с Галиной уже давно, и за это время ни один человек не подошел к киоску и не поинтересовался сувенирами и ракушками. Да, не бойко идет у нее торговля. Наверное, не так уж много вдова хирурга Симоняна зарабатывает своей нехитрой коммерцией.
— Как называется эта ракушка? — спросила Настя, показывая на нежно-розовую раковину с округленными лучами-отростками.
— Это мурекс, ее еще называют невестой.
Надо же, какое название! Настя неожиданно поняла, что не знает ни одного названия выставленных в киоске раковин.
— А эта?
— Касис. А вот эта называется харония, или Рог Тритона. Вам что-то понравилось?
— Да, — решительно ответила Настя. — Вот эта невеста. Сколько она стоит?"
"— Ну что вы, я вам подарю, — замахала руками Галина. — В память о Диме и в знак благодарности за то, что вы Валюшке помогаете.
— Ни в коем случае. Я куплю.
Настя достала кошелек, стараясь не встречаться глазами с Чистяковым, который с трудом скрывал недоумение и насмешку. Взяв в руки тяжелую раковину, она поймала себя на мысли, что впервые в жизни покупает сувенир на курорте. Лешка, конечно, скажет, что покупать ракушки — это пошлость и мещанство, но неужели можно прожить жизнь, не совершив ни одного пошлого и мещанского поступка? Ну хотя бы попробовать, как это бывает.
И раковин у нее никогда в жизни не было…
Ею овладело ранее никогда не испытанное чувство, ей хотелось узнать и испытать как можно больше того, что прежде было ей недоступно и в силу занятости и сконцентрированности только на работе, и просто в силу того, что она жила в Москве и мало где бывала за пределами столицы. Она прожила слишком серьезную жизнь, в которой было много чужого горя и чужой боли, мало собственных радостей и совсем не было глупого, но такого сладкого легкомыслия. А кто сказал, что в пятьдесят лет поздно начинать? Никогда не поздно!
— И зачем ты это купила? — ехидно спросил Леша, когда они отошли от киоска Галины Симонян.
— Пожалела вдову, у которой торговля не идет?
— И пожалела, — она с вызовом посмотрела на мужа. — А что в этом плохого? Ты тоже, как при советской власти было принято, считаешь, что жалость унижает человека?
— Ничего я не считаю. Но у тебя как-то подозрительно блестят глаза. Ну-ка признавайся, в чем дело.
