Только изредка попадались какие-то люди с красными повязками на рукавах, смотревшие на нас с нескрываемым подозрением.
— Бля! Сергей Дмитриевич, — Руля говорил почти шёпотом, — у них под куртками броники!
Я это видел. А еще заметил автоматы, цинки с патронами, наспех прикрытые газетами в углу холла. Но главное — я видел лица. Какая-то странная смесь исступления и страха.
Поднялись на четвертый этаж. Возле приёмной председателя стояли мешки с песком. Около них — два парня в черных беретах непонятной ведомственной принадлежности.
На нас дыхнули перегаром: — Мужики, а вы за кого?
— За Россию, — спокойно ответил я.
Правый «берет» хмыкнул: — Все мы за Россию… А если конкретнее?
— За тех, кто за Россию, — повторил я, глядя ему в глаза. Помедлив, он отступил.
В приемной было плотно. Плотно от денег. Тут их на квадрат площади собралось больше, чем где бы то ни было. Я осмотрелся по сторонам. Эти насмерть перепуганные люди были теми, кого позже назовут олигархами. Они и сейчас безумно богаты, но настоящего апогея могущества и власти достигнут лишь через несколько лет.
Банкиры, начинающие нефтяники и прочие коммерсанты, успевшие откусить от сладкого пирога народной собственности. И они все до одного ощущали себя как одноногий без костыля. И вроде еще стоишь, покачиваясь, но и упасть недолго."
"Люди в дорогих костюмах набились в приемную, которая от такого количества народа стала похожа на конюшню. И запах в ней стоял соответствующий — смесь запах страха, острого пота и изысканного парфюма.
И только дорогие костюмы и часы стоимостью в столетний доход среднего россиянина говорили о том, что здесь собрались все деньги страны. Хотя нет, не все…
— А Борис Абрамович где? Что-то не вижу, — громко спросил я, и олигархи, вцепившиеся в свои портфели, посмотрели на меня с испугом. Видимо, я первый решился нарушить стоявшую здесь гробовую тишину.
— У него острый панкреатит, — со скорбным лицом сказала секретарь, немолодая тетка с прической «вшивый домик», как у нашей Эльвиры Николаевны.
— Он практически при смерти. Лежит в ЦКБ.
— А что, так можно было? — простонал банкир Смолевич, уставившись тоскливым взглядом в потолок. — У меня ведь тоже поджелудочная барахлит.
После этого обстановка разрядилась, народ засмеялся, и в приемной начались разговоры. Банкир Сметанин горячо зашептал что-то на ухо Ходоревичу, а Фридлянд забубнил, пытаясь донести свою мысль до сидящего рядом Гусева.
