Лихорадка в крови

Он умер счастливым, и это меня радует. Но сама я горела в огне адской страсти к тебе, Доминик! А сегодня ночью… хорошо, что я сидела верхом и не могла броситься к тебе в объятия. Теперь я могу признаться, что вдруг случилось со мной…

— Что же? — спросил он, потому что она умолкла.

— Больше на моем пути не осталось никаких преград. Похоже, они необходимы мне, чтобы любить тебя. Я могу справиться с чем угодно. Вытерпеть любые лишения.

Я могла бы отдаться тебе в сарае — все равно нам не суждено было принадлежать друг другу как муж и жена. Я всегда открыто и беззастенчиво выказывала свою любовь к тебе, потому что между нами стояло непреодолимое препятствие. И вот мы с тобой одни вдали от всех. А я не могу даже попытаться соблазнить тебя. Поэтому нам лучше ехать дальше!

Его пальцы тисками сжали ее запястье. Глаза горели огнем.

— Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? Что тебя привлекало только преодоление препятствий?

Виллему отвернулась:

— Нет, Доминик! Я хочу сказать, что мужество и смелость покинули меня. Я стала робкой, как монахиня, в твоем присутствии я бессильна и уже не верю, что ты любишь меня. Ты лишь сочувствуешь мне, тебе наскучило мое надоедливое восхищение…

Он прикрыл ей рот рукой:

— Хватит, замолчи! Ты сказала, у тебя лихорадка из-за меня.

И что же, твоя страсть погасла?

Виллему высвободилась:

— Ты должна! — В его голосе послышалась угроза.

От упрямства у нее из глаз брызнули слезы:

— Почему я должна тебе отвечать? Почему ты вечно изображаешь благородного рыцаря Круглого стола — всегда молчишь, всегда добродетелен и исполнен такой внутренней силы, что заставляешь меня сознавать себя ничтожеством, распутницей? Я унижена, мне стыдно, тебе этого мало?

— Виллему, родная, по-моему, ты придаешь слишком большое значение одной стороне любви.

Виллему вспыхнула, как порох. На такую горячность была способна лишь она, в ней проявлялись все неприятные стороны, свойственные Людям Льда.

— Ты думаешь, я только для вида мотаюсь из страны в страну? — вскричала она.