На той части Приморского бульвара, что когда-то называлась «чистой» — вход на нее стоил пять копеек, там размещалась шикарная кондитерская Каруты, — сидели на лавочках юноши в клешах, небрежно посматривая на прохожих из-под козырьков своих кепок. Грозно уставилась на море старинная пушка у горсовета, который многие по традиции называли думой… Словом, это был целый мир неповторимого, ни на один другой не похожего города, к тому же изнывавшего от летнего зноя.
Из распахнутого настежь окна звучал строгий, официально-правильный мужской голос:
«Постановление Совета Министров Союза ССР об увековечении памяти Михаила Ивановича Калинина.
Первое. Соорудить памятники М. И. Калинину в Москве, Ленинграде и Калинине. Второе. Переименовать: а) город Кенигсберг в город Калининград и Кенигсбергскую область в Калининградскую область…»
— От же ж дела, а, — озабоченно покачал головой пьяненький хромоногий мужичок, толкавший перед собой тележку для заточки ножей. — Кенигсберг зачем-то переименовывают…
Из подъезда показался младший сын инвалида, Сережка.
И глядел он на родителя без всякой симпатии.
— Отец! Опять?..
— А де Васька? — дал уклончивый ответ находчивый мужичок, стараясь дышать в сторону.
— Шлендается где-то…
— Подсоби, Сережка. — Фронтовик деловито взялся за край тележки.
Но сын продолжал смотреть на него укоризненно, сунув руки в карманы.— Ну шо такое? — не выдержал наконец мужичок. — Ну, немного угостили добрые люди… Однополчанина встренул на Екатерининской… Мы с ним знаешь как под Алленштайном… Когда на нас эсэсовцы со «штурмгеверами» поперли…
— Каждый день?.
. Отец, мне Васьки за глаза хватает. Еще с тобой возиться!
— Сережка! — попытался насупиться фронтовик и даже пальцы сжал в кулак. — Ты на отца-то голос прибери, слышь!.. Я ж за тебя, между прочим, кровь проливал! За твое беспросветное счастье…
— Ну и грузись тогда один, — пожал плечами Сережка и, хлопнув дверью, скрылся в подъезде.
Мужичок, благодушно посмеиваясь, полез в карман за дешевыми папиросами-«гвоздиками».
Не такой был сегодня вечер, чтобы злиться. Да и однополчанина он действительно встретил, не соврал."
"Худой, стриженный наголо пацан, одетый в добела застиранную ковбойку и болтавшиеся на нем солдатские брюки, рассеянно поглядывая по сторонам, брел по панели улицы Ленина. Его толкали, обгоняли, задевали прохожие, но он знай себе неспешно чапал, лузгая семечки и изредка отвечая на слишком уж обидные шутки в свой адрес.
Да, вечер был поистине чудесен.
