Столь же отчетливым было воспоминание о жестоком, губительном разочаровании, об охватившем его мучительном стыде и отвращении к себе, когда он узнал, что женщина, сумевшая пробудить в нем такое страстное и трепетное чувство, на поверку оказалась двуличной и продажной тварью. Она сбежала с его управляющим. Они украли его деньги и его ребенка. Деньги оставили при себе, а ребенка выбросили за ненадобностью, когда он стал для них обузой. Дэвон почувствовал, как старая боль поднимается в нем с прежней силой, разъедая ему внутренности словно кислотой, и усилием воли прогнал воспоминание о том, как нашел Эдварда, своего младенца-сына, мертвым в коттедже какой-то старухи.
Подобные мысли вели к черному, бездонному отчаянию. Слишком много раз ему приходилось путешествовать по этой дороге.
Все это не имело никакого отношения к Лили, лихорадочно твердил он себе. Рассудочной частью ума он в это верил, знал, что это правда, должно быть правдой. Но что-то темное и нерассуждающее, скрытое в самой глубине его души, так и незажившее и ничего не забывшее, начинало беспокойно ворочаться под поверхностью.
Перед его мысленным взором всплыл образ Алисии Фэйрфакс. Он увидел ее спокойное лицо и добрые глаза. Алисия была настоящей леди до мозга костей. Она, безусловно, стала бы ему верной женой, в этом можно было не сомневаться. На нес можно было положиться. С ней было бы не страшно. Неужели он именно этого хочет? Неужели вся его жизнь свелась к этому?
Несколько месяцев назад Дэвон без колебаний и сожалений ответил бы “да”.
Но потом ему повстречалась Лили, и все его благоразумные, устоявшиеся и правильные представления о жизни обрушились, как сгнившие стропила. Он обращался с нею жестоко, оскорблял и третировал ее, сделал все, что было в его силах, чтобы устранить ее из своей жизни и держать только в постели. Но, несмотря на все его усилия, победа осталась за нею. Вопреки его собственной воле она возродила его, разрушила столь искусно возведенные им вокруг себя преграды и показала ему иное будущее: непредсказуемое, зато полное любви, радости и веселья.
Обороняясь, он пытался уверить себя, что ничего к ней не испытывает, кроме обычного влечения. Это само по себе казалось чудом, так как в течение пяти лет женщины служили ему всего лишь вспомогательным средством, необходимым для безрадостного и нечастого удослетворения своих мужских потребностей. Мысль о том, что можно испытать настоящую страсть, представлялась ему странной и пугающей.
