Соседская детвора играла в футбол во дворе. Из окна квартиры сверху кто-то из взрослых кричал:
— Nee any а[97], дети, если вы испачкаете гараж этим мячом, я вам уши пообрываю!
Ребятишки засмеялись, и мяч снова ударил о стену, оставив круглую пыльную отметину.
— Как думаешь, папа узнает? — спросила я.
— О чем?
Я стиснула пальцы. Как мог Джаджа не понимать, что я имею в виду?
— О том, что дедушка Ннукву сейчас здесь, с нами. Под одной крышей.
— Не знаю.
Тон Джаджа заставил меня взглянуть ему в лицо. Его брови больше не сходились на переносице, как мои сейчас.
— Ты рассказал тетушке Ифеоме о своем пальце? — спросила я. Вопрос вырвался у меня сам собой. Только когда я оказывалась наедине с Джаджа, мой язык развязывался и я начинала говорить.
— Она спросила, я ответил, — он стучал ногой по полу веранды, отбивая энергичный ритм.
Я посмотрела на свои руки, на короткие ногти. Когда я была маленькой, папа обрезал их мне до самого основания. Пока он мне их стриг, я сидела на его коленках, и его щека мягко касалась моей.
Потом я выросла и стала стричь их сама, но тоже всегда очень коротко.
Неужели Джаджа забыл, что мы ничего не должны рассказывать? Раньше он всегда отвечал, что с пальцем «что-то» случилось дома. Брат не лгал, а люди представляли себе несчастный случай, например, с тяжелой дверью. Мне хотелось спросить, почему он решил рассказать тетушке Ифеоме, но я знала, что он и сам не знает ответа на этот вопрос.
— Пойду протру тетину машину, — вдруг сказал Джаджа, поднимаясь на ноги. — Жаль, что нет воды и я не могу ее вымыть.
Она такая грязная.
Я смотрела, как он входит в квартиру. Джаджа никогда не мыл машину дома. Мне показалось, что его плечи стали шире, и я стала думать о том, возможно ли, чтобы плечи подростка раздались вширь в течение недели. Легкий ветер разносил вокруг запах пыли и листьев, которые обрезал Джаджа. Из кухни пахло специями, которые Амака использовала в своем ofe nsala. И только в этот момент я поняла, что Джаджа отбивал ритм одной из песен на игбо, которую тетушка Ифеома пела во время вечерней молитвы.
Когда доктор Ндуома ушел, я все еще сидела на террасе и читала. Он разговаривал и смеялся, рассказывая провожавшей его до машины тетушке Ифеоме о том, как сильно его искушает приглашение остаться на ужин и махнуть рукой на всех пациентов, которые ждут его в клинике.
— Этот суп пахнет так, что ясно — Амака всю душу в него вложила, — говорил доктор.
Тетушка Ифеома вернулась на террасу, глядя, как он выезжает со двора.
