Лётчик

Сергей Васильевич, а вы что скажете? Действительно ли наши крепости ни на что не способны? Ну что вы мнётесь? Говорите прямо, чай не перед высочайшей комиссией находитесь.

— Не все крепости достроены. Вы об этом не хуже меня знаете. Но не в этом беда. А в том, что не укомплектованы они должным образом. Орудий нет, а если и есть что-то, то калибры не соответствуют. И устаревшие они, эти орудия. Про личный состав я уже и говорить не хочу, не моя это епархия, и судить об этом не мне.

— Ну да, потомки рассудят, — влез я в высокий разговор начальства со своими пятью копейками.

— Как вы говорите? Потомки рассудят? — повернулся ко мне Эссен.

— Только не скоро это случится.

— Почему? — не вопрос, а лязг орудийной стали услышал я в голосе адмирала.

И я рассказал про революцию. Ну, не смог удержаться. Если все мои предыдущие откровения выслушали и не высмеяли, то пусть и эти послушают. И добавил в конце, видя, как скривился Эссен от моего коротенького рассказа и переглянулся с Остроумовым:

— Только вам всё это увидеть и прочувствовать не грозит, ваше превосходительство.

— Это ещё почему? — удивился адмирал. И тут же в его глазах промелькнуло понимание. — Погибну? Когда?

— Есть ещё время. Обидно, что погибнете не в бою, а от элементарной простуды.

Эссен молча и очень внимательно выслушал, потом разочарованно хмыкнул:

— Вам бы, поручик, в цирке выступать, с такими пророчествами. Что, по стопам Распутина решили пойти?

Ну-ну, зацепил я тебя своими откровениями, я же вижу. Просто ты хорохоришься, поверить в такую бесславную смерть боишься.

— Потому и не пророчествую, потому как не вижу в этом никакого смысла.

— Это почему же, поручик, позвольте спросить?

— Потому как никто в них не поверит, пока не припечёт. Да и в какой-нибудь клинике совершенно не хочется оказаться. Признайтесь, ведь мелькнула у вас такая мысль? Определить меня под строгий медицинский надзор?

— А почему про меня молчите, Сергей Викторович? — не дал ответить адмиралу Остроумов. — Какая судьба меня ожидает?

— А не знаю, Сергей Васильевич, не знаю.

Адмирал хмыкнул, покатал желваки на широком скуластом лице, задумался, глядя в окно на шумящий листвою Александровский сад.

Молчал и Остроумов, не сводя с меня глаз. Потом тихо и словно чего-то опасаясь, проговорил:

— Страшные вы вещи говорите, Сергей Викторович. Не дай вам бог где-нибудь ещё всё это рассказать. Донесут, одним медицинским надзором не отделаетесь.

— Понимаю, ваше превосходительство. Потому и молчу.