Лишняя Принцесса (СИ)

вот Валера не даст соврать! А? Валера?

- Говотят, говотят. Явтяется!

- Да ну вас!

- Идите уже, идите! Вон, турист пошел, работать пора.

Из-за собора Василия Блаженного поднималось солнце. Освещенная его косыми лучами Красная площадь сияла серебряной брусчаткой. Площадь была оцеплена, около ГУМа стояла милицейская машина и двое ментов, прислонившись к ней, курили. Посреди площади черной кучкой лежала спящая собака - местная, прикормленная. Редкие еще с утра туристы толпились за оцеплением, поглядывая на Мавзолей.

В Казанской и Иверской служили, экскурсоводы зазывали приезжих на прогулку по Москве, вожди и царь позировали японцам, а Брежнев сидел поодаль, под хвостом коня Жукова, и около него уже переминалась с ноги на ногу молодая провинциалка. ""И чем он их берет, ты подумай! - возмущался про себя Ильич, принимая привычную позу вождя, общающегося с ходоками. - Какой из него Брежнев! Так нет..."""

"Первой почувствовала собака. Она проснулась, поднялась, гавкнула, потом нерешительно завиляла хвостом.

Воробьи, гнездившиеся на выступах здания Исторического музея, вдруг разом загалдели и поднялись. Менты у машины встрепенулись и обернулись на площадь. От Василия Блаженного через площадь побежали трое штатских, крича на ходу в рации и вытаскивая пистолеты. Менты пытались завести машину, но она не подавала признаков жизни, тогда они тоже побежали на площадь. Солдаты у Мавзолея разинули рты, туристы взволнованно переговаривались, бомжи испуганно крестились. Отовсюду сбегались люди в форме и в штатском, от Александровского сада на рысях скакал конный патруль, где-то завывали, приближаясь, сирены, а в Казанской перестали служить и высыпали все на паперть.

- Что случилось? Что?

- Да вон, не видишь!

- Где?

- Вон там!

- А-а!

- О-о!

- 16-й, 16-й как слышишь меня? Что там у вас?

- Идет, идет!

- Справа заходи, справа!

Стоящие на паперти запели в голос: ""Господи, помилуй!"" Перестали служить и в Иверской, молодой священник, путаясь в полах рясы, сунулся было в Воскресенские ворота, но отпрянул и стоял, прижавшись к стене, пока сквозь ворота не прошел, виясь и витая, сияющий вихрь, ожегший его неземным огнем.

Царь Николай, белый как полотно, замер в оцепенении, не чувствуя, что догоревшая сигарета жжет ему пальцы. Усы и борода его стояли дыбом. Иосиф, наоборот, покраснел нездоровой апоплексической краснотой и рвал непослушной рукой тугой воротник.