Я собирался быть нежным, точно снежинка, но когда Мики стонет и открывает рот, оказывается, что на самом деле я больше всего на свете хочу ощутить его вкус.
От соприкосновения моего языка с его языком мой член становится требовательным и горячим, он словно хочет взорваться – надо лишь найти кнопку, которая его детонирует. Поцелуи – это так беспорядочно, так влажно и так тепло. Черт, это лучшее, что я когда-либо делал ртом. Возбуждение гудит во мне точно провода электросети. Я на самом краю «чересчур» и одновременно мне мало, но я знаю, что могу остановиться в любую секунду и что Мики позволит мне просто обнимать себя и держать ладонь на его сердце.
Мне кажется, что я целуюсь просто ужасно, я понятия не имею, что делаю, но Мики вертится, пока не оказывается подо мной, и невнятно бормочет:
– Н-н-нг, боже, да… только не сдерживайся.
Теперь я чувствую его всем своим телом, и мне становится трудно дышать. Я могу лишь остановиться и огромными, ошарашенными глазами уставиться на него. На его волосы, разметавшиеся по темному покрывалу, точно взорвавшаяся звезда, на то, как пронзительно он глядит на меня, словно у меня есть нечто, что ему нужно, и я даю ему это нечто.
Поерзав бедрами, Мики лишает меня равновесия, моя здоровая рука подгибается, и я шлепаюсь на него всем своим весом. Я боюсь, что я его раздавлю.
– Я хочу, чтобы ты меня раздавил, – шепчет он, прочитав мои мысли.
Затем он вновь приникает к моим губам, и я обо всем забываю.
Это так горячо. Во всех смыслах слова. На мне по-прежнему надеты жаркие шерстяные штаны, и внутри них я до ужаса твердый, но мне все еще страшно, как мне того хочется, потереться о Мики. Вдруг я кончу прямо в штаны и испачкаю их? Вдруг я кончу и потом сделаю что-нибудь дикое, например, нечаянно описаюсь на него? Я слышал, такое бывает, хотя от кого, я не помню.
И, не останавливаясь, целую Микину шею, ключицы, его подмышку, сосок. Касаюсь кожи над сердцем и кружу по ней языком.
– Я сейчас кончу, – ахает он.
Я поднимаю лицо и вижу, что Мики зажмурился.
