Но Мики, услышав его, прикусывает меня только сильнее. Он проникает ладонью мне в боксеры и нежными пальцами поглаживает мои яйца. Потом крепко сжимает меня в кулаке и начинает им двигать, яростно, жестко и ровно так, как мне надо. Я становлюсь одновременно и сильным, и слабым. Я расширяюсь словно вселенная, сотворенная нами вокруг, огромная вселенная, в которой, тем не менее, важны все до единой детали. Я безумно влюблен.
Все во мне напрягается, и я кончаю, переливаясь через его пальцы и спрятав лицо у него на груди.
Мики все целует отметины, которые его зубы оставили у меня на плече. Один из его верхних резцов поцарапал меня до крови, вот он и расстроен. Я же – ничуть. Я чувствую себя потрясающе.
Мы лежим в темноте, свернувшись в моем гнезде в тесный клубок. Я прижимаю Мики к себе. Близко-близко. И мне кажется, будто отныне мне даже можно не разговаривать с ним, потому что теперь он знает обо мне абсолютно все, и это не так уж и страшно, как я себе представлял.
Мне самому, впрочем, хочется узнать о Доминике. А вот спрашивать об этом не хочется. Я хочу, чтобы Мики был готов мне открыться. Но, возможно, порой на человека нужно чуть-чуть надавить. Если б Мики никогда не давил на меня, мы бы тут не были. Мы вместе, а значит мы в безопасности, разве не так? Прямо сейчас мы – единое целое, мы влюблены, и мы в безопасности. И ничто повредить нам не может. Ни наше прошлое, ни наше будущее.
– Доминик идет тебе, – шепчу я.
Я помню, что Мики, узнав мое имя, сказал то же самое.
– Я перестал быть Домиником в момент, когда сел в тот самолет.
Мики перекатывается на бок, и мне видно, как в темноте поблескивают его глаза. Когда я тянусь к нему, он кладет мою руку себе поверх сердца. Я не знаю, существует ли на свете что-то еще, такое же успокаивающее.
– Нет. Наверное, даже раньше… – Пряча лицо, он подтягивает колени к груди. – Доминик да Сильва умер на одной вечеринке. Которую его отец закатил ради того, чтобы похвастаться своим любимым сыном перед всеми своими богатенькими друзьями.
Его голос так тих. Я знаю, что ему больно, что воспоминания ранят его. Я касаюсь его лица… его губ, желая, чтобы он понял, что можно не говорить, но он продолжает.
– Доминика на вечеринку не пригласили – как и его брата Бенджамина.
