Любимый незнакомец

Внутри пахло грязными носками и пережаренным беконным жиром, а единственный свет во всем помещении шел от одинокой лампочки в ванной, висевшей на длинном жилистом проводе над неглубокой раковиной. Мэлоун дернул за цепочку, и лампочка послушно осветила небольшое пространство, но в других комнатах ему пришлось пользоваться фонариком.

– Вряд ли вы можете, приложив к стенам ладони, понять, что здесь обитал убийца? – мрачно спросил Мэлоун.

– Не могу. Стены со мной не говорят.

Они вернулись обратно в гостиную. Мэлоун обшаривал углы лучом фонаря.

Дани приблизилась к старому, грязному дивану. Выглядел он уныло, но все же на нем была обивка из ткани.

– Может, я сумею что-то узнать по шторам или дивану. Обивка на нем из ткани, которую точно никогда не стирали. Так что мне будет легко… или, наоборот, сложно. Зависит от того, как им пользовались.

– Почему вам может быть сложно?

– Все, кто здесь жил, наверняка сидели на этом диване. Он не принадлежал одному человеку, его не касалась одна-единственная рука.

– Понимаю.

Это совсем не то же самое, что отпечатки пальцев на дверной ручке.

– Именно так. Мне сложно отделить друг от друга слои. Шторы наверняка стирали, хотя, пожалуй, нечасто. Но проблему это не решает. Диван впитал в себя куда больше, чем шторы. В шторы никто обычно не заворачивается.

Мэлоун пожал плечами и указал лучом фонарика на диван:

– Может, все же попробуете?

Она принялась водить по обивке руками, вверх-вниз, вверх-вниз, по всей длине старого дивана, двигаясь вдоль него. Замелькали образы, смутные, неразличимые.

Размытая, мрачная акварель. Она присвистнула, пошатнулась, отдернув ладони, и Мэлоун подхватил ее, не давая упасть.

– В чем дело? – спросил он.

– Я словно оказалась в давке, в огромной толпе. Или на карусели, которая никак не может остановиться. У меня голова закружилась, – робко призналась Дани, но тут же снова взялась за дело. Теперь она водила руками гораздо медленнее, пыталась различить цвета и формы.

– Схемы. Анатомия. Витрувианский человек Леонардо да Винчи, – отвечала она, но образ заключенного в круг человека с раскинутыми руками мгновенно рассеялся, и его место занял всхлипывавший интерн – Джейкоб? Ему не хотелось становиться врачом.

Во сне он видел кровь, и отрезанные конечности, и гнойники, из которых сочились термины: кто-то – сам Джейкоб? – повторял их снова и снова монотонным голосом, словно готовясь к экзамену.

– Последним здесь жил Джейкоб, – сказала она. – Сибил ведь так сказала?

– Да. Джейкоб Бартунек.