Любовь гика

Нет, она говорит, что не плачет, хотя все ее нервы стараются словно вытечь наружу через глаза. Ей действительно грустно и жаль себя, потому что это «ее» окно, и пыльная комната за окном – «ее» комната, и Оли очень по ней скучает, ей хочется заползти внутрь, закрыть окно и никуда больше не выходить – никогда. Но сейчас это немыслимо, поскольку вместо мозгов у нее воспаленные геморроидальные шишки, и она пребывает в тоскливом, хотя и добровольном изгнании, пока не исполнит задуманное.

Что, она опять плачет? Или просто ей вдруг открылось, что если бы за последние три года она хоть раз вымыла это грязное, закопченное окно, то сейчас сумела бы разглядеть свое кресло с подставкой для книг, маленькую газовую плитку на буфете, дверцы нижнего буфетного шкафчика, где она спит, поплотнее закрыв дверцы и свернувшись калачиком в гнездышке из одеял.

Эта глухая завеса – непрозрачность стекла – приводит в уныние маленькую мисс Оли и раздражает ее слезные железы. При одной только мысли о теплой постели в уютном шкафчике слезы льются рекой из вишнево-розовых глаз, скрытых за стеклами темных очков.

Она тихонько отодвигает защелку, открывает окно и проскальзывает в сухую, теплую темноту. Встает на мягкий ковер, улыбается своей лягушачьей улыбкой и говорит себе, что обратно поедет на такси, потому что уже достаточно наказала себя за то, что было, по сути, понятной слабостью. В следующий раз, размышляет она, надо сунуть руку в кипяток.

Я спускаюсь по лестнице и трижды кричу: «Мусор!» – перед распахнутой дверью в комнату Лил, и она наконец отрывается от телевизора, где смотрит какую-то викторину, водя по экрану лупой.

Ее белая голова поворачивается ко мне – не столько смотрит печальными, студенистыми глазами, сколько слушает и принюхивается. Каждый раз, когда я вижу Лил, ее белые волосы становятся все бледнее и тоньше, они похожи на клочки стекловаты, прилипшие к иссохшему серому черепу.

– Мусор? – кричит она.

– Мусор! – воплю я в ответ.

Лил выбирается из кресла, выпрямляется, вытянув шею.

Ее запрокинутая голова обращена к небесам. Она идет ощупью, перебираясь от кресла к столу, от стола – к серванту, находит под раковиной две мусорные корзины и аккуратно завязанный пластиковый пакет, сгребает его в охапку, прижимает к груди и оборачивается к двери, ища меня слепым взглядом. Я подхожу к ней и забираю пакет. Это наш еженедельный четверговый ритуал. Он всегда завершается одинаково: Лил молча кивает мне и поворачивается спиной.