Любовь и риск

Анастасия нелегкое слово для двухлетнего ребенка. Он почему-то превратил его в Эбби, и это прижилось.

— А ты старомодна? — спросил Майкл.

Он не притронулся к завтраку и только пил крепкий кофе. Эбби снова наполнила его чашку и оставила кофейник на столе.

Озадаченная его вопросом, она на мгновение замолчала.

— Не во всем. Хотя традиции для меня не пустой звук.

Наступила пауза. Эбби опять, не отрываясь, смотрела на Майкла, стараясь запомнить каждую черту его лица. Ее терзала мысль, что она роет себе глубокую яму, давая простор своим чувствам…

Она поставила на стол свою чашку.

— Кажется, я напрасно старалась. Да?

Майкл взглянул на нее, потом на свою нетронутую тарелку и перешел в наступление:

— Надеюсь, ты не собираешься читать мне известную лекцию о том, что завтрак — самое важное в дневном рационе?

— Ты глубоко ошибаешься. Сегодняшнее утреннее пиршество — моя первая попытка приготовить завтрак почти за весь прошедший год.

— Тогда зачем ты меня, как ребенка, насильно заставляешь есть?

— Я думаю, тебе не так уж трудно проглотить хоть что-нибудь.

Особенно если ты все еще чувствуешь слабость, в чем я не сомневаюсь.

— Напротив, доктор, я чувствую себя лучше.

Майклу не изменяло его добродушие.

— Детектив Свэнн знает, что ночь ты провел у меня? — спросила встревоженная Эбби.

— Конечно. Ты не хочешь переодеться, прежде чем мы поедем? Свэнн подчеркнул, что твое присутствие необходимо.

— Что ты хочешь сказать этим «конечно»? — Температура в кухне сразу поднялась на несколько градусов. — Я бы хотела знать, что нас ждет в этот раз? Слушать обмен сплетнями в раздевалке или предстоящее «интервью» будет транслироваться по национальному телевидению?

Майкл искренне удивился, как много сарказма умудрилась Эбби вложить в одну фразу.

— Не волнуйся, пожалуйста. Никаких раздевалок, никакого телевидения. Об этом знает один только Свэнн, а он очень сдержанный человек. Лейтенант находит, что ты держалась на редкость мужественно под дулом револьвера. Да он сам тебе говорил это, разве ты забыла?

Эбби хотелось швырнуть в него чем-нибудь, так ее раздражала невозмутимость Майкла.

Но по-настоящему ее уязвило другое: каким-то непостижимым образом эта криминальная история приобрела личный, интимный оттенок, что не должно было предаваться огласке. Но Майкл сделал это — вот где кроется причина ее раздражения.

— Ешь свои яйца, — почти приказала она. — Я пойду переодеваться. Вернусь, когда смогу пересилить желание заставить тебя избавиться от этой самодовольной улыбки.