Люби меня

Сонечка Солнышко: Ты меня избегаешь?

Ответ, на удивление, очень быстро прилетает. Словно он сидел с телефоном и ждал, чтобы я еще что-нибудь написала.

Александр Георгиев: С чего вдруг?

Сонечка Солнышко: Не знаю…

Сонечка Солнышко: После той ночи…

На это Саша выказывает странную реакцию, которую я и до конца жизни не пойму. Он присылает ржущий до слез смайл. Меня сходу такой жар охватывает, что кажется, будто тело инсульт разбил.

Что это означает?

Смешно, что я так подумала? Или же… Смешно, потому как для него эта невинная ночевка ничего не значит?

Сонечка Солнышко: Я сейчас должна была обслуживать банкет.

Но, увы, я не могу больше работать в этой команде. Не могу видеть Надю и не гореть желанием свернуть ей шею!

Пульс шарахает в висках. Но и без него что-то так громко гремит в голове, в груди… В каждом уголке тела! Я улавливаю аномальные звуки. Слышу работу тех органов, которые слышать не должна. Все механизмы в моем организме работают на износ.

Александр Георгиев: Зачем ты пишешь это? Какой гребаной реакции от меня ждешь?

От бессильной злости хочется выть.

И, кажется, я это делаю.

Сонечка Солнышко: Никакой!

Все. Хватит. Бесполезно. Показалось.

Александр Георгиев: Тебе нужны деньги?

Сонечка Солнышко: Пошел ты со своими деньгами к черту!

Отбрасывая телефон, сворачиваюсь клубком. Пока накрывает глубокой и вязкой темнотой, под кожей рождается дрожь. Это так странно, ведь я вся горю. Пылают даже мои уши. Прижимаюсь к постели сильнее. И вскоре начинает казаться, будто я придавлена к ней паутиной.

Она защищает.

Защищает как саван.

Я забылась… Забылась… Надо вернуться на четыре шага назад: совместный сон, объятия, поцелуй, голосовое признание… Все это ничего не значит!

Назад… Назад… Назад… Назад…

Но… Господи…

Он ведь поцеловал меня? Это то самое? Можно считать настоящим первым поцелуем? Наверное, не совсем. Естественно, это не то, что я ждала от Георгиева. И, наверное, от того еще более ценное. В тот момент, когда мы столкнулись под дождем, все его действия были настолько нежными, настолько чувственными и настолько отчаянными, что меня проняло до глубины души.

В Саше, безусловно, горела страсть. Это ощущалось энергетически. И сам факт того, что он ее подавил ради каких-то других чувств, виделось мне чем-то очень важным.

Очевидно, я заблуждалась. Очевидно, для него эта близость никакого значения не имела. Очевидно, я все его реакции сама себе надумала.

Только вот, чтобы придумать, надо суметь представить.