И он орет ей, орет о том, какая она сука и шлюха. Она не сможет его утянуть под воду. А Милка смеется и тянет, топит, окунает с головой. Пока голос Марины не заставляет схватить кислород потрескавшимся до крови ртом.
- А я люблю тебя…слышишь? Айсберг! Я тебя люблю…будь ты проклят! Твоя шлюха…твоя тварь тебя любит! Не думай сейчас меня бросить! Пожалуйстааа…Петя…прошу тебя, не уходи. Слышишь? Не уходи от нас…от меня и от твоего сына. Пожалуйста.
И глотком снова воздух, наверх, к свету. Будто ощущая, как в ноги впились словно клешни руки мертвецов.
И он хочет сказать ей хотя бы «прощай».
А потом его тела касается что-то теплое, мягкое и такое родное. Оно пахнет молоком, пахнет жизнью, счастьем.
- Это…это наш мальчик, Петя. Наш ребенок. Твой сын. Почувствуй его…он маленький и он…он так похож на тебя. Он…он бы любил тебя, слышишь? Он и я. Мы бы любили тебя…и будем любить. Ты только не уходи. Слышишь? Умоляю. Не уходи…обними своего сына. Прошу тебя. Знаю…знаю, что ты его не хотел, но он твоя кровь, частичка тебя и меня.
Нашей любви…пусть ее и не было никогда. Чувствуешь? Его маленькое сердечко бьется рядом с твоим…Не уходи. Заклинаю…ради нашего сына!
Как он может утонуть с малышом на груди. Нельзя. Он не имеет права. Изо всех сил обхватил крошечную спинку и рванул наверх, к свету, к жизни. Глотнул воздух, захрипел.
- Н…не ухожу…
И с трудом разомкнул веки, прижимая к себе малыша…Под кожей теплая спинка, мягкие волосики, и желание жить становится сильнее, ярче, острее.
И затуманенный болью взгляд встречается с ее зелеными глазами, и он вдруг понимает, что больше не вернется к мертвецам…он будет с ней. Он хочет жить ради нее. С ней. Для нее. Он ее любит…адски, психотично, одержимо. А если сдохнет…она достанется кому-то другому.
- Ма…ри..на… - ее имя по слогам, каждым слогом выдергивая себя из лап смерти, и вдыхая аромат младенца, и чувствуя, как боль начинает отступать, а его собственное сердце бьется в такт крошечному сердечку его сына.
Он давно пришел в себя. Не хотел показать ей, что он здесь, не хотел спугнуть, не хотел увидеть эту неприкрытую ненависть.
Наслаждаться этим вызывающе наглым счастьем, когда она шепчет о любви, когда трогает его лицо, целует руки, гладит волосы. Никто и никогда не целовал его руки, его пальцы и ладони. Не шептал, как сильно хочет, чтобы он открыл глаза, чтобы улыбнулся или прошептал ее имя.
От нее пахнет молоком. Грудным молоком, вареньем, сдобой.
